Страница 49 из 82
Я вошёл на кухню и замер на мгновение. Вся семья в сборе сидела и ждали только меня. На столе уже стояли тарелки с уже налитым супом, от которого поднимался еле заметный пар. Пахло лавровым листом и жареной картошечкой. На столе выстроились в ряд малосольные огурчики, розовые помидоры и тарелочка с тонко нарезанным сыром.
— Ну, садись, Лёш, не стой столбом, — улыбнулась мама, подвигая мне свободный стул. — Суп остынет.
Отец, словно факир, откуда-то из-под стола вытащил запотевшую бутылочку «беленькой» и налил себе в рюмочку. Он произнёс незамысловатый тост — за мой приезд — и, закусив огурчиком, тоже принялся за суп. На второе нас ждала сковорода с румяной жареной картошкой, щедро перемешанной с хрустящими кусочками сала.
Ну а кульминацией семейного обеда, конечно же, стал торт. Отец, уже слегка раскрасневшийся от выпитого, с важным видом принялся развязывать бечёвку на коробке и аккуратно разрезать это произведение кондитерского искусства, раскладывая каждому по кусочку на тарелку. Мама в это время разливала по кружкам крепкий, душистый чай.
Кстати, это был тот самый, настоящий «Киевский» торт — не чета бледным подделкам, которые в моё время продавались в каждом супермаркете.
В этот момент раздался звонок в дверь.
— Это, наверное, Ирочка вернулась! — воскликнула бабушка и поспешила открывать дверь.
На пороге кухни вслед за бабушкой показалась соседка, тётя Зина, которая привела Ирку, мою младшую сестру.
Тётя Зина оказалась невысокой женщиной тридцати лет, с мягкими, женственными формами. На ней было лёгкое ситцевое платье в мелкий цветочек, которое изящно облегало фигуру. Светло-русые волосы, уложенные мягкими волнами, красиво обрамляли лицо, подчёркивая его привлекательные черты. В её светло-карих глазах, обрамлённых длинными ресницами, светилась приветливость и искренность, а на щеках играл здоровый, естественный румянец.
— Ой, а у нас торт! — радостно воскликнула Ирка, заметив на столе куски торта. Она уже было ринулась к столу, намереваясь сорвать с лакомства красивую розочку. Однако мама, заметив её порыв, мягко остановила сестру и отправила ту мыть руки.
Младшая сестра была всё такой же, какой я увидел её впервые в лагере. Всё та же неугомонная девчушка лет пяти, с россыпью непослушных волос пшеничного цвета. На ней красовалось нарядное платьице в мелкий цветочек, слегка помятое после прогулки на каруселях. Его пышный подол, украшенный оборочками, игриво развевался при каждом её движении.
— Ой, Зиночка, проходи, садись с нами! — засуетилась мама, но соседка лишь замахала руками. Она вежливо отказалась от приглашения за стол, сославшись на тесноту, но мама настояла, чтобы та взяла с собой хоть кусочек.
— Бери, Зин, не обижай, — уговаривала она её. — Такой торт вкусный, муж за ним три часа в очереди простоял. И, не слушая её возражений, она ловко отрезала щедрый кусок, переложила его на чистую тарелку и вручила соседке. Та, немного смущаясь, но с благодарностью приняла гостинец.
Тётя Зина ещё раз тепло поблагодарила маму за угощение и, наконец, ушла.
Ирка, устроившись на коленях у отца, нетерпеливо вертелась, в предвкушении сладостей. А я, сидя за столом, с интересом наблюдал за своей новой, но такой дружной семьёй.
За столом царила атмосфера праздника. Все с удовольствием угощались тортом. Бабушка аккуратно отламывала кусочки вилкой, а мама, держа на коленях сестру, делила свой кусок с ней.
Отец потянулся было снова к бутылке, чтобы плеснуть себе ещё рюмку, но мама увидела его манёвр и строго сказала:
— Олег! Мы же договаривались! — с укоризной глядя на мужа.
Отец смущённо улыбнулся, пытаясь оправдаться:
— Да я только чуть-чуть… Для аппетита…
— Никакого «чуть-чуть»! — мама была непреклонна. — И так уже сидишь красный, незачем перегибать палку.
Отец, поджав губы, отодвинул пустую рюмку.
Видно было, что он немного обиделся, но спорить не стал. А мама, смягчившись, потрепала его по плечу:
— Ну что ты, Олежек, завтра головушка будет бо-бо, я же о твоём здоровье забочусь.
Постепенно праздничная трапеза подошла к концу. Мама принялась убирать тарелки со стола и складывать их в раковину. Бабушка тем временем собрала всю оставшуюся еду в глубокую тарелку и убрала её в холодильник.
Глава семейства, заметно захмелевший от выпитого, с трудом перебрался с кухни в комнату и устроился на диване. Он достал газету «Правда», пытаясь сосредоточиться на чтении, но не прошло и пяти минут, как он уже крепко спал буквально без задних ног.
Вскоре из комнаты, где расположился батя, раздался громкий храп. Мама с бабушкой, заглянув на минутку в комнату, не смогли сдержать улыбки при виде спящего отца и, посмеиваясь, вернулись к своим делам.
Я было тоже хотел пойти в свою комнату, поваляться с книгой, но мама, вытирая руки полотенцем, остановила меня на пороге.
— Лёш, будь другом, сбегай в «Восход», — сказала она, сунув мне в руку рубль и авоську. — Возьми полбуханки чёрного и кирпичик белого, да на завтра молока, пакет.
— На сдачу купи себе мороженое, только ешь не быстро, а то горло заболит, — строго предупредила она меня.
«Восход», как я понял, был единственным магазином в двух кварталах. Собственно, это я узнал у какой-то тётки, спросив, как до него пройти.
Возвращался домой я уже с полной авоськой, из которой торчала булка хлеба и белел треугольник молочного пакета. На углу нашего дома, у старой покосившейся будки, курили трое. Они были немного постарше, и я даже не обратил на них внимания.
— О, Гаранин! — крикнул один из них, вставая с корточек и убирая в карман семечки. — Чего это такой важный, идёшь — не здороваешься?
Я попытался пройти молча, лишь кивнув, но они разом двинулись мне навстречу, перекрыв узкую дорожку между гаражами.
— Деньги есть? — без всяких предисловий спросил коренастый парень в потёртой куртке.
— Нет, — буркнул я, чувствуя, как напрягаются мои кулаки, сжимающие ручки авоськи.
— Не гони, — подошёл вплотную первый, что окликнул меня. — Мамка тебе только на хлеб дала, что ли? И мелочи не осталось? Выворачивай карманы, или мы тебе сейчас поможем, — сказал он, и вся троица дружно заржала.
В их глазах не было даже злобы — лишь скука и вошедшая в привычку наглость. Где-то внутри меня вскипела ярость — не столько от страха, сколько от унижения. Я никогда не был уличным бойцом, но в том, прошлом мире я усвоил одно важное правило: когда тебя, вот так прижимают к стене, нельзя показывать свой страх.