Страница 53 из 65
— Лесь, ты чего? — голос Максима дрожит от тревоги.
Он наклоняется ко мне, пытаясь заглянуть в глаза, но больничная кровать мешает. Он
упирается в её край, но не отступает. Его пальцы осторожно касаются моей руки.
Тёплое, живое прикосновение, от которого я вздрагиваю.
Медленно убираю ладони от лица. Щёки мокрые. Слёзы стекают по коже, оставляя холодные
дорожки. В
ытираю их тыльной стороной ладони, стараясь сделать это незаметно, будто если скрою
следы, то исчезнет и боль.
— Максим, — выдыхаю, и голос мой звучит хрипло, надломлено. — Я чуть не потеряла
Ильяну…
Он бледнеет. В его глазах появляется паника, растерянность, страх.
— Угроза выкидыша? — шепчет он, сжимая мою руку крепче.
— Хуже… — мой голос едва слышен. Я делаю глубокий вдох, собираю остатки мужества и
решительно оборачиваюсь к нему. — У меня не было ничего. Ни дома. Ни работы. Вообще
ничего.
Слова вырываются, как из прорвавшейся плотины. Я не хочу их говорить. Они тяжёлые,
липкие, пропитанные стыдом и горечью. Но теперь, когда начала, остановиться уже
невозможно.
— Я ведь уволилась, помнишь? — напоминаю ему на случай, если этого он не помнит.
Максим кивает, подтвержая, что помнит. — Ты тогда сказал: «Не работай. Найди себя.
Ты заслуживаешь этого». Я поверила. Думала, всё будет хорошо. Но… — я сглатываю,
чувствуя, как комок в горле становится всё больше. — Беременной на работу никто не
брал. Пока живота не было — брали. А потом… потом уволили. И никуда больше не брали.
Молчу несколько секунд, собираясь с силами. Максим не перебивает. Он просто смотрит
на меня, и в его взгляде смесь ужаса и непонимания.
— Жила с запасов, — коротко обозначаю. — Копила, экономила, считала каждую копейку.
Когда начались роды, поехала в клинику. Рожала бесплатно. Не было денег на контракт.
Ни на что не было денег… — я замолкаю, потому что эта часть моей жизни как открытая
рана. Я даже Андрею про неё толком не рассказала. Только подруга знает всё. Именно
она спасла меня тогда.
Максим молчит. Его пальцы всё ещё сжимают мою руку, но я чувствую, как дрожит его
ладонь.
— И что?.. — наконец спрашивает он. Голос тихий, будто боится спугнуть правду.
— Главврач увидел моё состояние. Он… предложил мне отказаться от Ильяны. Якобы
временно. Сказал, что это лучший выход. Потом верну ее. Что потом всё можно будет
исправить. Что я смогу забрать её, когда встану на ноги… — я закрываю глаза,
вспоминая тот день. Холодный кабинет. Безразличный взгляд. Бумажки, которые мне
подсовывали подписать. — Я отказалась. Хоть и была сломана. Меня положили на
сохранение. Потом ко мне прислали психолога. Главврач подсуетился. Он должен был со
мной работать. Убеждать, что отдать Илю лучший вариант. Я не хотела отдавать ее.
Клянусь, не хотела! Но к моменту родов… в общем…
— Ты хотела отдать нашу дочь? — его голос звучит глухо. Он смотрит на меня так, будто
видит впервые.
Я молчу. Не могу выговорить это. Не могу произнести вслух. Но правда рвётся наружу,
обжигает изнутри.
— Я её отдала… — еле слышно шепчу.
Тишина. Тяжёлая, давящая. Она заполняет палату, проникает в каждую щель, давит на
грудь. Я чувствую, как слёзы снова катятся по щекам, но уже не пытаюсь их скрыть.
Максим…
Его рука скользит по моей, словно он не может больше касаться меня.
В его глазах — боль. Не гнев. Не ярость. А именно боль. Такая же, как у меня.
И от этого становится ещё хуже.
— Я её отдала… — повторяю чуть громче. Мой голос дрожит, слова даются с трудом, будто
каждое острый осколок, который приходится выталкивать из себя. — Подписала
документы. Всё подписала. Как в тумане. А потом… потом попросила попрощаться с
дочерью. Мне принесли её… такую крошечную, тёплую… она даже не плакала — просто
смотрела на меня своими огромными глазами, и я… я…
Я замолкаю, сжимая кулаки так, что ногти впиваются в ладони. Пытаюсь сдержать
рыдания, но они рвутся наружу. Тяжёлые, надрывные, сотрясающие всё тело.
— Олеся… — Максим тянется ко мне, но я отворачиваюсь.
Не могу сейчас смотреть на него.
Не могу видеть в его глазах то, что вижу, что смесь жалости и ужаса.
— Не перебивай, — выдыхаю, с трудом собирая мысли. — В общем, со мной в палате лежала
девушка. Ляйсан. Ты видел ее на собрании. Она… она заметила, что врачи слишком часто
заходят ко мне. Что я всё время плачу. И однажды просто подошла, села рядом и
спросила, что происходит… Я рассказала ей и…
Вспоминаю тот момент. Её прямой взгляд, твёрдый голос, ни капли сочувствия, только
жёсткая правда:
— «Ты думаешь, они тебе помогут? Они просто хотят забрать твоего ребёнка.
Ты понимаешь, что подписываешь? Это не „временно“. Это навсегда».
Я тогда не хотела её слушать. Закрывалась, огрызалась, говорила, что у меня нет
выбора. Но она не отступала. Не отходила от меня ни на шаг, читала мне истории про
других матерей, про то, как детей продают, про то, как потом никто ничего не может
доказать…
— В общем… она промыла мне мозги обратно, — усмехаюсь горько. — Я не отдала им свою
дочь. В последний момент отказалась подписывать окончательные бумаги. А Ляйсан… она
предложила вместе воспитывать детей. Сказала: «Я буду работать, а ты присматривать
за девочками. У меня небольшой бизнес, хватит на всех. Вместе будет легче и тебе и
мне. Я тоже одна и только вместе мы справимся…». Ей тоже было сложно и страшно.
Голос срывается, но я продолжаю:
— Так мы и жили. В её доме. На деньги от её бизнеса. У меня тоже были подработки, то
тут, то там, но в основном… в основном я просто была рядом с Иляной, Ляйсан и
Иришкой. Занималась бытом, семьей и всячески старалась… Старалась не упасть в грязь
в лицо…
Максим молчит. Его лицо — маска недоумения и боли. Он не знает, что сказать. Да и что
тут можно сказать?
— Зачем они так сделали? — наконец выдавливает он. — Почему?
— Они продавали детей, — отвечаю тихо, но твёрдо. — Не только со мной такое
провернули. Ляйсан тогда подняла такой шум… Она не просто кричала она действовала.
Собрала доказательства, нашла других матерей, которые тоже чуть не подписали отказ.
И… в общем, мне дочь оставили. Некоторые девчонки тоже одумались после скандала.