Страница 49 из 65
Я сжимаю кулаки так сильно, что ногти впиваются в ладони.
Боль — ничто по сравнению с тем, что творится внутри.
— Пока один из методов не стал для неё смертельным… — мой голос звучит как чужой,
будто кто‑то другой произносит эти страшные слова.
— Да, — он снова кивает, медленно, словно каждое движение требует невероятных усилий.
— Почему я обвинил тебя?
Я смотрю на него, и слёзы, которые я так долго сдерживала, наконец прорываются.
— Не знаю… — шепчу я. — Наверное, потому что думал, что если бы я промолчала, Маша не
сошла бы с ума. Не стала бы рисковать всем ради призрачной надежды на ребенка и
счастье с Альбертом…
Тишина.
Тяжёлая.
Давящая.
Только тиканье часов на стене.
— Бред… — наконец произносит он. Его голос звучит тихо и ужасно недовольно.
Я не отвечаю. Просто киваю.
Потому что да. Это бред.
Но это наша реальность.
Та, которую мы создали своими руками, словами, решениями.
— Ну так и вышло… — добавляю я, и эти слова падают, как камни в бездну.
— Не мог я бросить тебя из‑за такой ерунды! — его голос звучит резко, почти
возмущенно.
Максим выглядит растерянным несмотря на все свое возмущение. Он словно сам пытается
убедить себя, что всё было не так.
Сглатываю, чувствуя, как в груди сжимается тугой узел.
— Максим, это произошло… Что ещё ты помнишь? — спрашиваю тихо, чтобы понимать какие
пробелы стоит заполнить.
Он хмурится, проводит рукой по лицу, будто пытаясь смахнуть пелену, скрывающую
воспоминания.
— Почти ничего… Отрывки. Аварию помню… Как ссорился с тобой — помню… Но ничего толком
не помню. Всё как в тумане… Просто кусочки пазла, но единой картинки толком не могу
сложить. Ни одной.
Делаю шаг ближе к нему, но останавливаюсь, не решаясь прикоснуться.
— Но часть уже восстановилась. Может, медленно восстановится, — говорю, стараясь
вложить в слова надежду. Пытаюсь его взбодрить, потому что не могу смотреть на него
такого. Словно на побитого щеночка, который не помнит где его дом.
— Восстановится, — не отрицает. — Из‑за боёв в молодости у меня сотрясение было.
Недолечил. Там нарость появилась в голове. Она давит на некоторые отделы мозга.
Память от этого барахлит. Операцию нужно сделать, — заканчивает со вздохом. — Зря я
тебя не слушал и без конца себя обезболом пичкал, когда голова болела. Надо было
идти проверяться.
Киваю, соглашаясь с упрямцем. Был и есть такой.
— Да. И ты должен согласиться на операцию, — говорю твёрдо, хотя голос дрожит. —
Иначе все может кончится еще хуже. Надеюсь, в этот раз ты меня послушаешь.
— Эстель рассказала? — спрашивает Максим, хмыкнув на мои слова.
— Ага, — шепчу я. — Подпишешь?
Он молчит. Долго. Так долго, что я начинаю бояться, что он снова уйдёт в себя. Или
заупрямится и откажется от всего.
— Ты вернёшься ко мне? — вдруг спрашивает он по-детски и наивно.
Замираю.
— Что? — переспрашиваю, хотя прекрасно слышу. Просто не верю.
— Поженимся. Опять, — повторяет он, глядя на меня с такой надеждой, что мне
становится больно.
Закрываю глаза на секунду, собираясь с силами. Когда открываю — вижу надежду в его
взгляде. Надежду, которую мне нужно разбить.
— Я замужем, Максим. У меня семья. Да… и у тебя скоро будет. Твоя невеста беременна.
Он морщится, будто от боли.
— Чёрт… Точно… Ксюша… — цокает недовольно. — Так вроде её зовут. Невеста моя, да?
— Ага, — киваю я, чувствуя, как внутри что‑то обрывается.
Ревную ли я?
Если честно, то да…
— Беременная? — он спрашивает это так, будто пытается вспомнить что‑то важное, но не
может.
— Тебе лучше знать. Я её не знаю, — отвечаю тихо, стараясь не выдать, как больно мне
говорить об этом.
Он снова молчит, а потом вдруг резко спрашивает:
— Если отменю помолвку — сойдёмся вновь? — предлагает вариант, который звучит дико.
— Нет, — качаю головой. — Я замужем. Я счастлива, Максим. А твоя невеста ждет
ребенка! Твоего ребенка!
Разворачиваюсь и иду к двери. Каждый шаг даётся с трудом, но я не сдаюсь. Нужно
уходить. Свою задачу я выполнила.
— Олесь? — его голос звучит тихо, почти беззвучно.
Я останавливаюсь, но не оборачиваюсь.
— А?
— Хочу очнуться после операции и увидеть тебя. Всего одна просьба. Хочу, чтобы ты
была рядом, — говорит он, и в его словах столько тоски, что у меня перехватывает
дыхание.
Медленно поворачиваюсь. Смотрю на него, на его бледное лицо, на глаза, полные
невысказанных слов.
— Ладно. Я всё равно не собиралась уходить, — шепчу, чувствуя, как слёзы подступают к
глазам. — Я дождусь окончания операции. Но потом я вернусь к своей жизни, а ты к
своей.
Он улыбается.
Слабо, едва заметно.
— Спасибо.
Уже через несколько минут Максим подписывает согласие на операцию. Его тут же
начинают готовить. Медсестры суетятся, проверяют приборы, что‑то уточняют по
спискам. Я стою в стороне, сжимая в руках край халата, и чувствую, как внутри всё
сжимается в ледяной комок.
Всё время до операции я провела в его палате вместе с его семьёй. Мы не
разговаривали. Слова казались лишними, тяжёлыми, будто камни, которые невозможно
поднять. Но я постоянно ощущала их взгляды на себе. Они следили за мной — то
украдкой, то открыто.
Иногда я оборачивалась и встречалась с ними глазами. Во взгляде его матери читались
невысказанные вопросы, боль, страх… и что‑то ещё, от чего сердце сжималось.
Операция длилась около тринадцати часов. Тринадцать бесконечных часов, в течение
которых время будто остановилось.
Каждый звук — шаги, звонок телефона, скрип тележки — заставлял нас вздрагивать. Мы
ждали новостей.
К полудню я уже едва держалась на ногах. Ноги дрожали, в голове гудело от напряжения.
Альберт и Александр, заметив, что я вот‑вот рухну от усталости, решительно повели
меня в палату Максима.
— Ложись, — строго сказал бывший свекор, указывая на кровать.
— Я не могу… — попыталась возразить я, но голос звучал жалко, беспомощно.
Они не стали слушать. Уложили меня, а потом Альберт подошёл к медсестре и что‑то тихо
попросил. Через пару минут мне вкололи успокоительное. Я хотела сопротивляться, но