Страница 48 из 65
Глава 17
В клинику к Максиму вечером нас уже не пускают. Стрелки часов перевалили за
установленное время посещений, и охрана стоит на своём с отчасти даже коварной
непреклонностью. Мы с Эстель пытаемся уговорить их.
Сначала вежливо, потом с нарастающей отчаянием настойчивостью. Я даже просила вызвать
врача, чтобы хотя бы узнать, как Максим, но в ответ лишь равнодушное:
— Правила едины для всех!
И плевать им было на то, что от моего визита отчасти зависит жизнь пациента их
клиники.
Упертые бараны!
Расстроенные, опустошённые, мы выходим на улицу, думая как поступить дальше. Сестра
Максима предлагает даже карабкаться по стенам, как человек паук, но мы обе прекрасно
понимаем, что все это шутка.
По итогу, решаем, не разъезжаемся по домам, а поехать к Эстель. Их с Альбертом
квартира, куда они временно перебрались из‑за обследования младшего ребёнка,
находится ближе к клинике. Здесь будет проще собраться утром. Бывший свекор
пообещал, что договорится, и нас пропустят к Максиму рано‑рано, до начала
суматошного больничного дня.
Всю ночь я не сплю. Лежу в гостевой комнате Эстель, уставившись в потолок, где пляшут
тусклые блики от уличного фонаря.
Мысли крутятся в голове, как лезвия бритвы.
Что он скажет?
Что я должна ответить?
Что если он не согласится на операцию?
А что если согласится?
А если операция пройдёт неудачно?
Каждое предположение тянет за собой новый виток тревоги.
Я то накрываюсь одеялом с головой, пытаясь спрятаться от реальности, то вскакиваю,
чтобы налить воды, то снова ложусь, но сон не идёт.
В висках стучит: «Максим… Максим… Максим…»
Утром даже кофе не лезет в горло. Один глоток — и желудок тут же протестует. Я бегу в
туалет, сдерживая тошноту, а когда возвращаюсь, Эстель молча протягивает мне плитку
шоколада.
— Съешь хоть кусочек. Тебе нужно держаться.
Я отламываю дольку, кладу в рот.
Шоколад кажется безвкусным, словно воск, но я заставляю себя проглотить.
Лучше, чем ничего.
В клинике нас встречают без лишних вопросов. Свекор действительно всё устроил.
Медсестра кивает, провожает по коридору, где пахнет антисептиком и свежевымытым
полом. А еще страхом. Моим страхом.
— Всё будет хорошо, — шепчет Эстель перед дверью палаты Максима и сжимает мою руку.
Киваю, готовясь принять то, что будет.
Родные Максима открывают дверь, пропускают меня внутрь, а сами остаются за порогом.
Дают нам с Максимом поговорить наедине.
Тишина давит, пока я делаю шаг в палату. Дверь за мной закрывается с громким щелчком.
Звук резонирует в ушах, привлекая внимание больного.
Поднимаю глаза и ловлю его взгляд. Максим лежит на кровати, бледный, но глаза — те
же, знакомые до боли. В них нет ни гнева, ни нежности — только холодная пустота.
— Почему ты ушла? — его голос звучит тихо, но каждое слово бьёт, как пощёчина.
Я делаю глубокий вдох, пытаясь найти слова, которые не разорвут меня на части.
— Потому что так будет лучше, — произношу голосом, который сама не узнаю.
— Разве жене не положено оставаться с мужем? — он говорит это без эмоций, словно
читает чужой текст.
— Максим… — мой голос дрожит, но я заставляю себя продолжить.
Он медленно поворачивает голову, бросает взгляд в окно, где рассвет окрашивает небо в
розовые и золотые тона.
— Мы развелись… — шепчет он, и в этих двух словах ни горечи, ни обиды. Только
безразличие.
Он все вспомнил..
Замираю.
Сжимая кулаки, чувствуя, как слёзы подступают к глазам, но не смею их выпустить.
Потому что сейчас не время для слёз.
Нужно быть сильной.
Сглатываю. В горле стоит горький ком, словно я только что проглотила осколок стекла,
который медленно идет вниз, разрезая всю меня.
Опускаю взгляд, разглядывая свои сцепленные до белёсых костяшек пальцы.
В палате пахнет лекарствами, стерильностью, безысходностью. Моей безысходностью.
А чего я собственно ожидала? Что он не вспомнит?
— Ты всё вспомнил… — начинаю едва слышно, но он резко перебивает:
— Почему мы развелись, Олеся?
Я вздрагиваю.
Он не все вспомнил? Или как?
— Что? — переспрашиваю, хотя прекрасно слышу. Просто пытаюсь оттянуть момент, когда
придётся говорить правду.
— Я частично помню… — его голос звучит ровно, почти бесстрастно, но я вижу, что он
страдает от того, что память не вся вернулась. Ему сложно справится с амнезией. —
Почему мы развелись?
Мои губы дрожат. Я заставляю себя пожать плечами, изображая равнодушие, которого нет
и в помине.
— Потому что… случился такой период? — произношу, и сама слышу, как жалко звучит эта
отговорка.
Внутри ад. Кошки не просто скребут, они рвут меня на части, оставляя кровавые следы.
Но я стою. Держусь. Потому что если упаду сейчас уже не поднимусь.
Но и язык не поворачивается сказать ему, что стало причиной развода.
— Какой? — настаивает он. — Какой период?
— Максим, может, не будем? — мой голос срывается на шёпот. — Пожалуйста…
Но он не отступает. Его взгляд как скальпель, вскрывающий старые раны. Он ищет
правду.
— Я хочу знать, — твердо заявляет. — Почему? Я помню, что мы ссоримся. Помню, как я
злюсь. Как ты уходишь… Мы после этого развелись? Да?
Я закрываю глаза на секунду, собираясь с силами.
Когда открываю вижу только его лицо, бледное, измученное, но непреклонное.
— О чём мы ссорились? — повторяет он.
— После смерти Маши мы часто ссорились… — выдыхаю я, понимая, что отступить он мне не
даст.
Если он хочет знать правду — я ему ее дам.
Дам, а потом вновь исчезну из его жизни.
Как тогда…
— Почему? — его голос твёрдый, как камень.
Я делаю глубокий вдох, чувствуя, как воздух царапает лёгкие.
— Ты считал, что я виновата в смерти Маши.
Он хмурится, будто пытается вытащить из памяти то, что там похоронено.
— Почему?
— Это долгая история… — я запинаюсь, но продолжаю: — Однажды мне показалось, что
Альберт изменяет Маше. Я сказала ей об этом. Поделилась с тобой… Маша решила, что
лучший способ удержать Альберта…
— Завести ребёнка, — он кивает, и в его глазах вспыхивает отголосок воспоминаний. — Я
помню. Это я помню. И она долго пыталась.