Страница 42 из 65
Глава 15
Семья Максима возвращается в палату спустя каких‑то десять минут. Но по одному лишь
взгляду моей бывшей свекрови я понимаю, что она не просто в шоке, она в глубоком,
неподдельном шоке от того, что здесь происходит и от той странной игры, которую мы с
ее семьей затеяли.
— Олеська… — начинает она, растягивая губы в натянутой улыбке.
— Не надо, — прошу её одними губами, без звука, надеясь, что она поймёт. Но женщина
уже берёт меня за локоть и мягко, но непреклонно уводит.
— Давай выйдем, — тихо, но твёрдо просит она.
Вздыхаю и киваю.
Что ещё остаётся?
— Ребята, мы на пару минут! Быстро! — отзывается Ольга, оглядев всех в палате.
— Мам… — пытается возразить Максим, но она лишь отмахивается.
— Всё будет хорошо, сынок! Не съем я твою… жену, — бросает она с горькой усмешкой и
выводит меня из палаты.
Мы останавливаемся неподалёку. Всего в паре шагов от двери, но достаточно далеко,
чтобы нас не услышали.
— Оправдываться не буду, — начинаю я, глядя прямо перед собой. — Меня попросили, я
помогаю.
— Зачем? — её голос звучит резко, почти обвиняюще. — Хочешь вновь ему сердце разбить?
Сжимаю кулаки. Эти слова бьют по самому больному.
— Это ваш сын меня преследовал, — говорю я, и голос дрожит от сдерживаемых эмоций. —
Из‑за него, по сути, случилась эта авария. Да, я не справилась с управлением, но ваш
сын стал причиной того, что я не сосредоточилась. Я… не только я виновата в этой
аварии.
Она молчит. Лишь глаза её наполняются болью, но не за меня, а за своего сына.
— Олеся… Он страдал без тебя, — наконец произносит бывшая свекровь. В её голосе
звучит отчаяние.
— А мне без него, думаете, было легче? — с вызовом спрашиваю, чувствуя, как внутри
поднимается волна обиды. — Вы хоть знаете, что мне пришлось пережить? И лишь мой
муж…
— Ты вышла замуж? — перебивает она меня изумленно.
— Да. За Андрея Лапина, двоюродного брата Альберта. У нас есть дочь, — отвечаю я, и
на мгновение мне становится легче от этих слов. Как будто произнося их вслух, я
напоминаю себе, что у меня есть опора за стенами этой больницы. Есть жизнь, которая
не связана с прошлым.
— У тебя семья? — переспрашивает она, словно не может поверить.
— Да, — киваю, глядя ей прямо в глаза. — Есть семья.
— И что ты тогда, дурёха, здесь делаешь? — ее голос становится мягче.
Молчу.
Что сказать?
Как объяснить то, что даже для меня остаётся загадкой?
— Я… — начинаю, но слова застревают в горле.
— Олеся, не надо всё это делать из жалости к Максиму, — говорит она, перебивая меня.
— Он же вспомнит всё, и тогда станет ещё хуже. Гораздо хуже.
На мгновение закрываю глаза.
Она права.
Абсолютно права.
— Знаю… — киваю, чувствуя, как все внутри сжимается от мыслей, что будет, когда
Максим обо всем вспомнит. — Я пойду.
— Да. Иди. Я сейчас тоже подойду… — вздыхает она. — Нужно переварить все это… Ох,
детки… наворотили вы бед…
Киваю, разворачиваюсь и медленно иду обратно в палату. Но уже у самой двери слышу её
голос — тихий, но отчётливый:
— Олеся, а сколько твоей дочери?
Медленно оборачиваюсь к Ольге. Каждое движение даётся с трудом, словно воздух вокруг
сгустился, превратившись в вязкую субстанцию, сквозь которую приходится продираться.
Сердце колотится как бешеное. Гулкие удары отдаются в ушах, в висках, во всём теле.
Дыхание перехватывает, и я делаю судорожный вдох, пытаясь собраться с силами.
Огромными, почти остекленевшими глазами смотрю на женщину, не зная, как ей ответить.
Слова застревают в горле, превращаются в колючий ком, который невозможно проглотить.
— Олеся? — её голос звучит мягко, но настойчиво.
— Это имеет какое‑то значение? — наконец выдавливаю я, стараясь, чтобы голос звучал
ровно. Но в нём всё равно слышится дрожь. Слабая, но заметная.
— Подозреваю, что имеет, — тянет она, прищурившись. В её взгляде четкое понимает, что
она сопоставила дважды два и обо всем догадалась.— Мы встретились на собрании для
первоклассников. Это значит, что твоя дочь — первоклассница. Ей лет шесть‑восемь…
Напомни, сколько лет назад вы расстались с Максимом.
Я опускаю взгляд вниз, уставившись на свои сцепленные пальцы. Они дрожат, и я пытаюсь
скрыть это, сжимая их крепче.
Время словно замедляется, растягивая каждую секунду в вечность.
— Олеся, ты что, родила от Максима? — произносит бывшая свекровь. Не спрашивает.
Утверждает. В её голосе — не обвинение, а скорее горькое осознание.
— Это не имеет значения, — шепчу я, всё ещё не поднимая глаз.
— От Максима… Как зовут‑то? — её голос становится тише, почти ласковым.
— Ильяна. Иля или Кудряшка, — отвечаю тихо.
— Иля… Покажешь? — просит она, и в её взгляде проскальзывает тепло.
— Хорошо, — киваю я, доставая телефон из кармана.
Пальцы едва слушаются, пока я открываю галерею и нахожу нужный альбом в телефоне.
Она берёт телефон, начинает листать снимки. На её лице мягкая, почти материнская
улыбка.
— Красивая, — тихо произносит она. — Я хочу её увидеть.
— Она сейчас с моим мужем в командировке, — отвечаю я.
— Она знает, кто её отец? — спрашивает Ольга, отдавая мне телефон обратно.
— Нет. И не узнает, — говорю я твёрдо, почти резко. — Для Илы Андрей — её
единственный отец. И так останется.
— Максим знает? — её вопрос звучит осторожно, будто она боится ранить меня ещё
сильнее.
— Да. Но не помнит сейчас, — шепчу, и эти слова словно режут меня изнутри.
— Ох, — вздыхает она, закрывая глаза на мгновение. — Он же вспомнит.
— Но это ничего не изменит, — я стараюсь говорить уверенно, хотя внутри всё дрожит. —
Я с мужем. И для Илы Андрей был и будет отцом. Мы с мужем не собираемся им запрещать
общаться, но с условием, что Максим не будет втягивать Илю в разборки.
Молчание. Тяжёлое, густое, наполненное невысказанными мыслями.
— А я? Я тоже хочу с внучкой общаться, — наконец произносит Ольга, и в её голосе
слышится искренняя, почти детская просьба.
Я смотрю на неё бабушку, которая хочет быть ближе к своему внуку.
— Тогда, когда она приедет, я привезу её к вам, — отвечаю я тихо. — Но пока Иле рано
знать правду. Это единственное мое условие. Не хотелось бы уже в таком возрасте