Страница 43 из 65
наносить травму дочери.
Ольга кивает.
Она не спорит, не настаивает. Просто принимает мои слова, как есть.
Делаю глубокий вдох, пытаясь унять дрожь в руках.
Всё это — слишком.
Слишком много правды, слишком много боли, слишком много вопросов без ответов.
Но я знаю одно, что я должна защитить свою дочь. От прошлого, от ошибок, от боли,
которую когда‑то пережила сама.
Максим
— Ну и куда они? — вырывается у меня.
Голос звучит резче, чем я хотел.
Впиваюсь взглядом в закрывшуюся дверь, за которой скрылись Олеся и мама. Внутри всё
кипит от бессилия.
— Поговорить, — коротко бросает Альберт, не отрываясь от экрана телефона.
— О чём?! — не сдерживаюсь я, повышая голос. — Разве здесь нельзя было?! — резко
дёргаю рукой, но тут же замираю от вспышки боли в рёбрах. — Вставать мне не дают. И
сами уходят! Как я могу защитить жену, когда из меня делают инвалида?!
— Успокойся, старик! — Альберт наконец поднимает на меня глаза, и в его взгляде
читается тревога, которую он старательно пытался скрыть.
Напряжённо выдыхаю, пытаясь взять себя в руки.
Перевожу взгляд на Эстель. Девушка стоит в стороне, почти сливаясь с тенью у окна.
Такая тихая, скромная… и всё же в ней чувствуется что‑то родное.
— И чего ты не сказала мне, что сестра моя? — спрашиваю ее, вздохнув.
— Врач сказал без сильных потрясений, — она пожимает плечами, опуская глаза. Её
пальцы нервно перебирают край свитера.
— Садись, потрясение, — хмыкаю я, указывая на край кровати. — Рассказывай. Ничего не
помню, но чувствую, что мы с тобой близки.
Она медленно подходит, осторожно садится на край постели. В её движениях
неуверенность, будто она боится сделать что‑то не так.
— Близки, — кивает она, и на её лице появляется слабая улыбка. — Я для тебя младшая
сестрёнка. Мы с тобой и правда близки. Хочешь, фотографии покажу? Видео?
— Верю. Но показывай. Хоть немного, может, вспомню, — отвечаю я, стараясь скрыть
волнение.
Эстель бросает короткий взгляд на Альберта. Тот молча кивает, и она достаёт телефон.
Начинает листать альбом, поворачивая экран ко мне.
Фотографии мелькают перед глазами: мы с ней на пляже, смеёмся; она обнимает меня за
плечо на фоне осеннего парка; мы вместе печём печенье, и её лицо испачкано мукой…
Каждый снимок как осколок забытой жизни, который больно режет сознание.
— А это кто? — я останавливаю её, указывая на фотографию с двумя детьми, которые
радостно улыбаются в камеру.
— Дети мои… — виновато шепчет она, опуская взгляд. — Ты, кстати, их тоже любишь.
— И у тебя дети… — я вздыхаю, чувствуя, как в груди что‑то сжимается. — Альберт, вот
скажи, почему одна моя сестра с детьми приходит, а твоя жена нет?
— У неё есть обстоятельства, — отвечает он сухо, и в его голосе звучит что‑то,
похожее на боль.
— А почему у нас нет общих фоток? Есть ты, я, Альберт, а Маша? — я снова обращаюсь к
Эстель, но она лишь опускает глаза. — Почему ее нет с нами?
— Потом, Максим. Не смущай девочку. Ей и так сложно из‑за того, что ты её
единственной не помнишь. А ты — брысь! Почувствовал в ней слабость и давай её
пытать. Оставь её, — резко вмешивается Альберт.
— А кого мне ещё мучить?! Вы же ответов не даёте! — я срываюсь на крик, и сам пугаюсь
этого звука. В ушах шумит, в глазах темнеет от напряжения.
— Хочешь ответов? — с вызовом спрашивает Альберт, поднимаясь со стула. Его голос
звучит твёрдо, почти жёстко. — Тогда слушай.
— Хочешь ответов? — с вызовом спрашивает Альберт, поднимаясь со стула. Его голос
звучит твёрдо, почти жёстко. — Тогда слушай.
— Конечно! — восклицаю я, резко поднимаясь на локтях. Больно. Но больнее от кокона
незнания.
— Я женился второй раз. Эстель — моя жена. У нас с ней дети и…
— Чего?! — мой голос обрывает Альберта на полуслове. Оезко выпрямляюсь, глаза широко
раскрыв от шока.
— Да вот такие дела…
— То есть поэтому Машки нет на фото? Не простила вам? — я продолжаю, но мои слова
повисают в воздухе, потому что никто не отвечает.
Да что такое?!
Почему все молчат?
Почему смотрят на меня с этой странной смесью жалости и тревоги?
В этот момент дверь палаты открывается, и в комнату входят Олеся с моей мамой. Их
появление словно разрывает натянутую тишину.
— Что происходит? — спрашивает Олеся, медленно оглядывая нас всех. Её взгляд мечется
между мной, Альбертом и Эстель, пытаясь уловить суть происходящего.
— Эстель — жена Альберта. Они развелись с Машкой. Надеюсь, ты ей не изменил с Эстель,
гаденыш? — выпаливаю я, не в силах сдержать поток вопросов, которые рвутся изнутри.
— Нет! — резко отвечает Альберт, и в его голосе слышится не просто отрицание, а
настоящая боль.
Машка ему изменила?!
— И я принял то, что вы вместе? Что муж моей одной сестры с другой сестрой? Или
Эстель не сестра? — продолжаю я, чувствуя, как голова идёт кругом от противоречивых
мыслей.
— Сестра… — тихо подтверждает Эстель, опустив глаза.
— Как ты мог променять Машку? Она же с тобой с самого начала пути была! Или она тебя
изменила? Что произошло?! — мой голос срывается на крик.
Я не понимаю ничего.
Всё вокруг кажется каким‑то безумным сном!
— Максим, — Олеся аккуратно подходит ко мне. Её движения плавные, осторожные, будто
она боится спугнуть меня. Она садится на край кровати — туда, где только что сидела
Эстель. — Альберт, позови докторов. Пусть принесут…
— Сейчас, — коротко бросает Альберт и стремительно выходит из палаты.
Несколько минут в палате звучит тишина. Моя жена собирается с силами.
— Максим, — вновь обращается ко мне Олеся. Её голос звучит мягко, но в нём
чувствуется напряжение. Она берёт мою руку, сжимает её, словно пытается передать мне
часть своей силы. — Никто никому не изменял. Эстель и Альберт сошлись не после
развода с Машей, а… — она тяжело сглатывает, и я вижу, как её глаза наполняются
слезами. Она бросает короткий взгляд на вошедших докторов и на Альберта, который
возвращается в палату. — Максим, Маша… она… её больше нет. Она умерла восемь лет
назад…
Её слова обрушиваются на меня, как лавина.
Время останавливается.