Страница 40 из 65
Глава 14
С огромным трудом дожидаюсь вечера, а точнее того момента, когда начнутся приемные
часы и я увижу маму, отца, а главное Альберта. Того, кто сможет мне приоткрыть
занавесу тайн происходящих в моей жизни.
Маша вновь не приходит, но приходит Эстель.
Эстель…
Её лицо словно скрыто за дымкой в моей памяти. Я не могу чётко вспомнить её, но
глубинное, почти инстинктивное чувство подсказывает, что она невероятно важна для
меня.
Это странное ощущение разрывает душу на части. С одной стороны — она словно
незнакомец, чей образ не удаётся уловить. С другой — в ней есть что‑то до боли
родное, близкое, будто даже духовное.
Нужно непременно поговорить с родителями о этой девушке. В прошлый раз их ответы были
сбивчивыми, уклончивыми. Они суетились вокруг меня с такой тревогой, словно я уже
стоял на пороге смерти. Их взгляды, дрожащие руки, порой логично брошенные фразы.
Всё это напоминало подготовку к похоронам. Моим похоронам
Но сейчас есть вопросы, что важнее Эстель.
Первый — почему Маша снова не пришла?
Признаться честно уже по детски обижаюсь на сестру. Даже не звонит.
И я позвонить не могу… Пароль от телефона не помню.
Мама, как всегда, пытается окружить меня заботой. Она суетливо расставляет на столике
домашние блюда, словно хочет накормить меня всей любовью.
Отец, едва переступив порог, коротко здоровается, а затем уходит поговорить с
врачами.
Эстель тихо встаёт рядом с моей мамой, заботливо помогая ей во всем.
Альберт сначала держится в стороне, словно не решаясь нарушить моё уединение. Но
постепенно он приближается, скорее всего уловив вопросы в моем взгляде.
— Где Олеся? — его голос звучит глухо, а взгляд упирается в пустую кровать, где
обычно лежит моя жена.
— Её после обеда увели медсестры. Какие‑то процедуры, — отвечаю.
— Голоден? — спрашивает он, пытаясь сменить тему.
— Нет, Олеся заставила есть, — я невольно улыбаюсь, вспоминая её настойчивость.
Упрямая…
Ух…
За то и полюбил ее.
— Молодец она, — кивает Альберт.
Молчание.
Оно давит, но я не могу не задать вопрос, который жжёт мне язык:
— Машка не передавала привет?
Альберт вздыхает, смотрит на меня с какой‑то горькой нежностью:
— Макс, выпишись — поедем к ней. Обещаю, что поедем. И тогда… В общем, выздоравливай,
старик, — хлопает меня по плечу.
Сжимаю кулаки под одеялом.
Мне нужно больше, чем обещания.
Мне нужно понять.
— Альберт, поговорить можем? — мой голос звучит твёрже, чем я ожидал. И все же
стараюсь говорить негромко, ведь не хочется, чтобы и другие услышали о том, что у
меня возможно есть беременная любовница.
— Ага, — коротко отвечает он, но мрачно и даже как-то нехотя.
Оглядевшись по сторонам с почти болезненной внимательностью, я тщательно убеждаюсь,
что нас никто не слышит.
Медленно, почти незаметно, я тянусь ближе к деверю, чувствуя, как все внутренности
тотчас начинают напоминать о травмах.
— Мне звонила Ксюша, — произношу я тихо, но отчётливо, наблюдая за его реакцией.
— Какая Ксюша? — переспрашивает он, и в его голосе сквозит неподдельное недоумение.
Я делаю паузу, собираясь с духом, а затем выпаливаю:
— Та, что от меня беременна.
Его лицо мгновенно напрягается. Глаза сужаются, а пальцы непроизвольно сжимаются в
кулаки. Он словно пытается найти слова, но они застревают где‑то в горле.
— Ты всё вспомнил? — наконец спрашивает он, и в его тоне слышится не просто вопрос, а
почти шаг до того, как он провалится в пропасть.
Я прищуриваюсь, всматриваясь в его черты, пытаясь уловить малейшую тень лжи. В груди
клокочет ярость. Не столько на него, сколько на собственную беспомощность.
— Ага. И что ты мне скажешь на это? — мой голос звучит твёрдо, почти вызывающе.
Недолго думая, решаю поймать его в ловушку, выжать из него правду любой ценой. Если
уж родные молчат, придётся идти на хитрость.
Что, чёрт возьми, происходит?
— Что ты мне скажешь?
Он медлит, словно взвешивая каждое слово. Затем, выдохнув, произносит с напускной
небрежностью:
— Скажу, что отправил твою Ксюшу на острова. Зачем она здесь? Чтобы под ногами
мешалась?
Его ответ обрушивается на меня, как ледяной душ.
— Олеся знает про Ксюшу? — спрашиваю я, едва сдерживая дрожь в голосе.
— Ага. Я сказал. Иначе бы потом всем прилетело, — отвечает он, глядя в сторону.
Я чувствую, как кровь приливает к лицу. Слова вырываются сами, громче, чем я
планировал:
— То есть ты сказал моей жене, что у меня есть любовница?
— Жене? — он на мгновение теряется, словно не понимая, о ком речь.
— Олесе, — резко уточняю я, сжимая кулаки.
— А‑а‑а, — протягивает он, застыв на месте. — Ну сказал, да. Ей.
Молчу, пытаясь осмыслить услышанное.
Что черт возьми происходит?
Олеся… Ксюша… Любовница… Измена?
Как? Почему? Когда?
Всё это время я лежал здесь, боролся с амнезией, пытался собрать воедино осколки
своей жизни, а они… они знали. Все знали.
— Что‑то не так? — наконец выдавливаю я, чувствуя, как голос дрожит от напряжения.
— Что ты вспомнил, Максим? — его вопрос звучит почти отчаянно.
— Многое, — отвечаю я, но тут же поправляю себя: — Нет, ничего я не вспомнил! Я лежу
здесь! Со своей женой! И откуда‑то узнаю, что у меня есть любовница! Любовница, о
которой знает вся моя семья, но которую не помню я! — мой голос срывается на крик.
Я больше не могу сдерживаться.
Эмоции захлёстывают, словно волна, сметающая всё на своём пути.
— Из‑за этой амнезии после аварии я уже не знаю, кто я. Что это за жизнь, где я —
лишь тень самого себя? Просто скажите, что происходит! Хватит! Это моя жизнь! Я в
праве знать правду!
— Максим… — начинает мама.
Её голос звучит мягко, почти умоляюще, но она тут же замолкает, бросив тревожный
взгляд на дверь палаты.
В этот момент дверь медленно открывается, и в помещение входит моя супруга в
сопровождении врача. Её лицо бледное, но спокойное, а в глазах читается смесь
беспокойства и решимости. Врач что‑то тихо говорит ей, но я не слышу слов — всё
заглушает бешеный стук сердца в ушах.
Олеся
Медленно открываю дверь палаты, и в тот же миг меня окатывает волна напряжённой