Страница 76 из 77
Казарин нахмурился, надел фуражку на голову и дёрнул плечом.
— Я… я тут… знаете, с детства гербарий собирал. Вот интересные образцы нашёл полевых цветов. Лютики, ромашки.
— Вообще-то, у вас мать-и-мачеха и медуница, — улыбнулся я.
— Ну не придирайся! Ладно, я… пойду. Засушить ещё надо… кхм, гербарий.
Казарин круто развернулся и быстрым шагом направился к землянкам.
Я покачал головой и улыбнулся. Похоже, что есть в полку девушка кроме Сарской, которая понравилась товарищу майору.
— Михайлов… то есть, Андрей! — окликнул меня Казарин, который недалеко ушёл от места своего наблюдения.
Я подошёл к нему и приготовился слушать. Антон Иванович отбросил в сторону цветы и внимательно посмотрел на меня.
— Мы же с вами понимаем друг друга. Надеюсь, никаких… слухов о том, что вы здесь увидели, не будет, так?
— Разумеется, товарищ командир. У каждого может быть своё увлечение. Я в детстве вырезки из газет собирал. А вы вот гербарий…
— Конечно! Исключительно гербарий! — громко воскликнул Казарин и посмотрел на брошенные им на земле цветы.
Больше он ничего не сказал и ушёл в сторону штабной землянки.
Прошло ещё три дня. Всё это время я и мои лётчицы честно протирали форменные галифе и лётные комбинезоны, сидя в готовности то номер один, то номер два.
Немцы к Унече так и не прилетали, что не могло не радовать. Напряжение первых дней спало, уступив место аэродромной рутине, скуке и отсиженным конечностям.
Солнце припекало по-весеннему жарко, окончательно подсушив землю.
А в это время очередная смена дежурного звена во главе со мной коротала время за разными занятиями в ожидании зелёной ракеты. Её всё не было, так что девушки старались, как могли разнообразить время на дежурстве.
Люба Белова, пристроившись на плоскости крыла своего Ла-5, читала растрёпанную толстую книжку. Судя по тому, как она периодически тяжело вздыхала, покусывала губу и закатывала глаза к небу, это был явно не Устав.
Её сестра-близнец Вера наворачивала уже непонятно какой круг вокруг своего истребителя, заглядывая в каждое технологическое отверстие, нежно поглаживая заклёпки и прикладываясь ухом к фюзеляжу. Что она там хотела услышать, мне неизвестно.
Я же сидел на пустом ящике из-под патронов в тени деревьев. Недалеко стоял мой Ла-5, а сам я вытянул вперёд ноги в сапогах и опёрся на ствол дерева.
Группа во главе с Казариным улетела на сопровождение бомбёров. К тому же ещё и будут потом садиться на аэродроме подскока ближе к линии фронта. Как резерв с ними полетела и большая часть моей эскадрильи. Так что на целый день аэродром будет полупустой. Остались только четыре самолёта из дежурного звена.
Зачем нужно было таким большим составом лететь, вызывает много вопросов. Мои предложения, что надо бы резерв оставить здесь, Казарин не стал рассматривать.
Пока же вроде всё спокойно. Поют птицы, гудят моторы грузовиков со стороны расположения БАО. Но есть одна «муха», которая уже час жужжала справа от меня.
— И вот я ей говорю, Андрей Николаевич, ну куда ты эту заплатку лепишь⁈ Она же у меня на первом вираже отвалится! — щебетала Орлова над моим ухом.
Главный информатор полка методично сливала мне всю информацию. Как нужную, так и не нужную. Чаще всего совсем ненужную.
Уши у Марины работали исправно, но требовали точной настройки.
Орлова сидела на корточках рядом с моим ящиком, вертела в руках травинку и доводила до меня свежую сводку новостей.
— А вы слышали, командир, какой у нас вчера конфуз вышел с сержантом Петькой Суриковым из батальона обслуживания? Он же у нас в Катю Воробьёву втюрился по самые уши.
— И что? — поинтересовался я.
Орлова с трудом сдерживала смех.
— Он решил ей романтическое письмо написать. Наверняка, не одну ночь работал над ним. Написал что-то вроде: «Ваши глаза ясные, как весеннее небо, а характер надёжный, как мотор М-82! От вашей улыбки у меня внутри всё работает на максимале!» и так далее. Решил это послание ей в самолёт подкинуть, пока она отошла куда-то.
— Что пошло не так?
Марина не выдержала и хихикнула, прикрывая рот ладонью.
— Он самолёт перепутал. Петька сунул эту любовную записку к Борисовой из второй эскадрильи. А она… ну вы её видели.
Сержант Борисова была лётчиком в эскадрилье Сарской. Комплекция у неё была такая, что я рядом с ней смотрелся бы как чихуахуа в дамской сумочке.
— Петька там чуть в обморок не рухнул, когда Борисова пришла к нему по приглашению из письма. Еле отбился от неё. Так до Герасимовой дело дошло, и она Петьке полчаса лекцию читала о вреде неуставной лирики в боевой обстановке.
Марина, отсмеявшись, вдруг замолчала. Она посмотрела на меня оценивающим взглядом, пожевала свою травинку и, чуть склонив голову набок, спросила:
— Андрей Николаевич, а можно нескромный вопрос?
— Смотря насколько нескромный.
— Вы… ну у вас, случайно, там, в тылу, невесты нет? Ну или здесь кто может…
Я усмехнулся. Женский коллектив — страшная сила. Стоит дать слабину, и тебя моментально разберут на запчасти и обвенчают.
— Марина, не может. Личная жизнь она на то и личная, чтобы быть личной. Так понятно? — улыбнулся я.
— Эм… ну яснее я бы и сама не сказала.
Орлова моргнула, переваривая информацию.
В этот момент нашу идиллию прервал возмущённый вопль от соседнего самолёта.
Вера Белова, закончив свой бесконечный предполётный осмотр, упёрла руки в бока и уставилась на сестру.
— Любка, слезай с крыла! Ты своими вздохами мне думать мешаешь. И вообще, что ты там читаешь? Опять про любовь-морковь? У нас вылет может быть в любую минуту, а у тебя в голове одни гусары.
Люба с негодованием захлопнула толстый том и прижала его к груди.
— Верка, ты бессердечный сухарь и техническая зануда. Это «Анна Каренина», между прочим. Классика! Тут про такие страсти написано, что тебе не понять.
— Я твою Анну знаю! Но если она перед тем, как под паровоз прыгать, не проверила давление масла и не посмотрела на указатель температуры, то она просто дура недисциплинированная. А ты лучше бы инструкцию по эксплуатации мотора почитала, — парировала Вера, протирая ветошью остекление фонаря.
Люба спрыгнула с крыла и посмотрела на меня.
— Товарищ командир, ну скажите ей!
Я тяжело вздохнул и поднялся с ящика, разминая спину.