Особое задание

В землянке повисла тишина.

Я наблюдал за лицом Бееренброка, и это было зрелище, ради которого стоило поругаться с Казариным.

Немец медленно, словно не веря собственным ушам, перевёл взгляд с меня на Любу. Его зрачки расширились.

А потом Бееренброк громко рассмеялся. Да так, что не мог остановиться несколько секунд. Ещё и смех был такой, будто этот немец сошёл с ума.

— Ха! Ты… ты кого привёл⁈ Чтобы девка меня сбила⁈ Никогда не поверю, — громко сказал Бееренброк, размахивая руками.

Но ни я, ни Белова совершенно никак не отреагировали на эту истерику немецкого эксперта. Он с минуту ещё смеялся, а потом постепенно успокоился.

— Ложь, — прошептал Франц по-немецки, бледнея на глазах. Его пальцы вцепились в края табурета так, что побелели костяшки.

— Это была она. Мы вам не врём, — ответил я.

Люба прокашлялась и рассказала, как и куда стреляла. Как смогла атаковать со взлёта самолёт Франца, а потом начать пристраиваться ко мне.

Бееренброк продолжал крутить головой, отказываясь верить в произошедшее с ним.

Он судорожно вдохнул воздух и перестал улыбаться. Его лицо исказила гримаса такой невыносимой муки, словно ему в грудь воткнули раскалённый лом. Он закрыл глаза и сдавленно застонал, отворачиваясь в сторону.

Я похлопал Любу по плечу.

— Посмотрела?

— Да, командир. Ничего в нём особенного, — ответила Белова.

Её голос прозвучал удивительно взросло и жёстко, а сама она слегка улыбнулась.

— Вот и отлично. Попроси, чтобы тебя отвезли к нам в расположение. На разборе ещё поговори.

Люба развернулась через левое плечо и вышла из землянки.

— М-да! Откуда же вы знаете русский язык, Франц? — спросил Кротов у Бееренброка.

Обер-фельдфебель утёр лицо и посмотрел на особиста.

— Моя мама — русская по национальности. Давно осела в Германии. Дома учила меня своему родному языку, — ответил Франц.

— Что ж, в лагере, куда вас отправят, он вам может пригодиться. В ваших же интересах сотрудничать с нами. Расскажите о дислокации вашей части? Сколько боеспособной техники и личного состава? — спросил Кротов и приготовился начать писать.

Бееренброк не торопился отвечать. Он вновь повернулся ко мне и пристально посмотрел на меня.

— Значит, это ты 88-й. Мы слышали тебя в эфире. Мы знаем тебя. Мы поджидали тебя, — начал говорить Бееренброк.

Кротов напрягся, но кивнул мне, чтобы я продолжил разговор.

— И почему именно меня?

Франц оскалился и чуть нагнулся ко мне. Он смотрел мне прямо в глаза, пытаясь переглядеть.

— Не думал, что увижу тебя, 88-й. Ты личный враг нашего коммодора. Он сказал, что ты сбил «Фати» Мёльдерса. Вероятно сбил и командира эскадрильи обер-лейтенанта Бэра. А ещё о тебе говорят, что на тебе смерть племянника Геринга.

— Вы теперь всех своих утырков будете на меня вешать? Мне не жалко, но просто интересно, — ответил я.

Бееренброк с непониманием посмотрел на меня. Что-то его в моей фразе смутило.

— Уты…р…ков. А я этого слова не знаю, — сказал Франц.

— Ублюдков, сволочей, тварей — выбирай любой из синонимов, — объяснил за меня Кротов.

Франц снова посмотрел на меня и продолжил.

— Ты потерял друзей, и мы тоже теряем. Каждый день из боя не возвращаются наши пилоты. И чем дольше идёт война, тем моложе ваши солдаты. Вас будет всё меньше. Как в воздухе, так и на земле. Закончится грязь, и мы снова пойдём на Москву. Вам повезло, что у нас были трусами генералы. Но сейчас во главе вермахта фюрер Адольф Гитлер… — продолжил рассуждать Бееренброк.

— Философствуешь? — перебил я его.

Мне и без Франца было известно, что Гитлер 19 декабря 1941 года сам возглавил Сухопутные войска Германии.

— Пытаюсь дать вам, унтерменшам, понять бесполезность ваших действий. Почему вы так яро сопротивляетесь? Вы… вы же не победите нас. Кем⁈ Вот этими девочками, которым надо сидеть дома и готовить вам ужин⁈ У вас ничего не выйдет, капитан. Завтра ты взлетишь, и мой коммодор тебя вновь найдёт. И не ты, ни твои «амазонки» ничего не сделают.

Я улыбнулся и тихо посмеялся. Кротов и штабной писарь сидели неподвижно и ждали моего ответного слова, но я не торопился. Что-то нового от Бееренброка я не услышал. Всё те же призывы сдаться и перестать сопротивляться.

Но я кое-что ещё вспомнил. Господин Бееренброк в советском плену стал ярым антифашистом. Может у него в голове есть такие мысли и сейчас, но надо только до них достучаться.

— Интересно говоришь, Франц. Только вот незадача. Твой хвалёный коммодор пытался меня сегодня сбить, но у него ничего не вышло. И в отличие от него я своего ведомого сохранил и прикрыл сегодня. А вот он тебя, качмарека, бросил.

Я увидел, как дёрнулась щека немца. Против фактов не попрёшь. Вместо того чтобы попытаться прикрыть, его командир гонялся за мной.

— Я спас своего товарища. А твой коммодор бросил тебя подыхать. Он видел, как ты падаешь, и трусливо сбежал в облака. Вы герои только тогда, когда расстреливаете безоружных, жгёте деревни, убиваете детей и женщин. А когда вам бьют по зубам, вы бросаете своих и бежите. И между собой называете это «холодным расчётом». Вот и вся ваша хвалёная арийская доблесть, Франц. Переваривай это, эксперт.

До штабной землянки я решил пройтись и подышать весенним лесным воздухом. Из головы ещё не улетучились воспоминания о разговоре с Бееренброком. Вроде бы он такой же фриц и нацист, а ведь говорит по-русски, да ещё и наполовину наш. И мама могла не учить его русскому языку, но вложила в него эти знания. Зачем? Кто ж его теперь поймёт, что у этого нациста в голове.

Оказавшись у штабной землянки, я подошёл к двери и толкнул её.

За длинным столом, накрытым картой, сидели трое. Комполка Казарин, мрачно изучавший свежие сводки, а с ним рядом Светлана Сарская, делавшая пометки в своём командирском блокноте. А в дальнем углу сидела, внимательно наблюдая за происходящим, старший политрук Герасимова.

Алевтина Сергеевна сидела на стуле идеально прямо. Гимнастёрка застёгнута на все пуговицы, волосы гладко зачёсаны, а лицо непроницаемо. На левой стороне груди в свете керосиновых ламп поблёскивал орден Красной Звезды и медаль За боевые заслуги. Раньше я не видел, чтобы она носила награды.

При моём появлении военный комиссар полка подняла глаза, и я почувствовал на себе её пронизывающий взгляд. В нём читалось какое-то недовольство и подозрение.

Казарин поднял голову, массируя уставшие глаза.