Страница 64 из 78
Глава 19. Откровение в ночи
Через три дня после взлома серверов он позвонил сам. Не написал, не приехал — позвонил, как в старые времена, когда мы ещё не научились бояться друг друга.
— Приезжай, — сказал. — В пентхаус. Мне нужно тебе кое-что показать.
— Что?
— Правду. Всю. Без остатка.
Я приехала через час. Поднялась в лифте, прошла в гостиную. Он сидел за столом, перед ним — старая кожаная папка, перевязанная бечёвкой. Потёртая, почти рассыпающаяся.
— Что это? — спросила.
— Письма. Моего отца. Твоему.
Я замерла.
— Откуда?
— Он передал их перед смертью. Просил прочитать, когда я буду готов. Я не был готов двадцать лет.
Он развязал бечёвку, достал стопку пожелтевших листов, исписанных знакомым почерком. Папиным. Я узнала эти острые буквы, нажим, вылетающие за строки хвостики.
— Можешь читать сама, — сказал Демьян. — Или я перескажу.
— Перескажи.
Он кивнул, сжал пальцы в замок.
— Мой отец и твой были партнёрами. В начале девяностых. Вместе начинали бизнес, вместе рисковали, вместе поднимались. А потом мой отец решил, что ему нужен весь пирог. Он подставил твоего — подделал подписи, вывел активы, оставил с долгами. Твой отец не пошёл в суд. Сказал: «Бог ему судья». А сам начал всё с нуля.
Я смотрела на него, не дыша.
— Мой отец через год заболел. Рак. Быстро. Он успел покаяться, написать эти письма — твоему отцу, мне. Просил прощения, умолял вернуть долг. Я поклялся на его похоронах, что исправлю. Мне было семнадцать.
— И ты решил… что? — голос сел.
— Я решил найти тебя. Не сразу. Сначала нужно было подняться, заработать, понять, как вернуть украденное. Твой отец к тому времени уже построил новую фирму, жил заново. Я не хотел мешать. Я просто наблюдал. Ждал, когда смогу помочь, не унижая.
— А потом он разорился.
— Не по моей вине. Я не успел. Те, кто подставил его в этот раз, — другие люди. Но цепочка началась с моего отца. Если бы он не украл те деньги тогда, твой отец не влез бы в сомнительные схемы, не подписал бы те кредиты…
— Ты считаешь себя виноватым?
— Я считаю себя обязанным. Вернуть честь. Твоему отцу — посмертно. Тебе — при жизни.
Он вытащил из папки один лист, самый старый, с подпалинами по краям.
— Это предсмертное письмо моего отца. Он писал: «Прости меня, Андрей. Я украл у тебя не деньги — я украл у тебя веру в людей. Не повторяй моих ошибок. Научи сына — или дочь — прощать. Это единственное, что спасает».
— Я не умею прощать, — прошептала.
— Я тоже. Но я умею любить. И я хочу, чтобы ты знала: контракт, слежка, всё, что я сделал, — не потому что ты была проектом. Я просто не знал другого способа приблизиться. Я вырос в тени отцовского греха, и единственное, чему меня научили — искупать. А не любить.
— Но ты научился.
— Это ты научила. Сама того не зная.
Он встал, подошёл ко мне, встал на колени. Взял мои руки в свои.
— Вероника, я не прошу забыть прошлое. Я прошу дать нам будущее. Не из жалости, не из долга. Потому что я люблю тебя. И потому что, кажется, ты тоже меня любишь — даже когда ненавидишь.
Слёзы потекли сами. Я не вытирала. Смотрела на него — на шрам над воротом, на седые волоски на висках, на морщины, которых не было год назад.
— Твой отец убил веру моего, — сказала. — Ты хочешь воскресить её?
— Хочу.
— Это невозможно.
— Попробовать можно.
Он протянул мне письма.
— Прочти. Потом реши.
Я взяла пачку, поднесла к глазам. Папин почерк, знакомый до боли. «Демьян, я прощаю твоего отца. Пусть и ты простишь себя. Деньги — пыль. Главное — чтобы дети наши жили не в тени наших ошибок».
Я заплакала. В голос, навзрыд, как не плакала даже на похоронах. Демьян обнял, прижал к себе, гладил по спине.
— Всё, — шептал. — Всё прошло. Я здесь. Я никуда не уйду.
— Ты лгал, — всхлипывала.
— Больше не буду.
— Обещаешь?
— Клянусь жизнью.
— Не надо жизнью. Клянись, что будешь рядом. Что не исчезнешь, когда я привыкну. Что не скажешь «я же предупреждал», когда я ошибусь.
— Клянусь. Клянусь. Клянусь.
Он целовал мои волосы, лоб, мокрые щёки. Я уткнулась ему в грудь, слушала сердце — ровное, сильное. Не как у лжеца. Как у человека, который наконец сбросил груз.
— Я люблю тебя, — сказала в ткань рубашки.
— Что?
— Я люблю тебя, идиот. С первого дня. С аукциона. Я просто боялась.
— Я тоже боялся. До сих пор боюсь.
— Чего?
— Что проснусь и пойму — это сон.
Я подняла голову, посмотрела в его мокрые глаза.
— Это не сон. Это жизнь. И она дерьмовая, и мы оба с приветом. Но друг без друга нам хуже.
— Согласен.
Он поцеловал меня. Медленно, бережно, как будто я могла разбиться. А потом крепче, требовательнее — как будто хотел выпить весь мой страх, всю боль, все сомнения.
— Останься сегодня, — попросила.
— Я больше никогда не уйду. Если ты не прогонишь.
— Не прогоню.
Он поднял меня на руки, понёс в спальню. Ту самую, центральную. Я обхватила его шею, уткнулась в плечо. Пахло письмами — старой бумагой, пылью, прошлым. И им — лесом, свободой, домом.
Он положил меня на кровать, лёг рядом.
— Вероника.
— Ммм?
— Спасибо, что пришла.
— Спасибо, что позвал.
Ночь была долгой. Мы говорили, молчали, плакали, смеялись. Делились самым страшным, самым стыдным. Он рассказал, как жил с чувством вины за отца. Я — как боялась повторить судьбу матери, которая ждала и прощала до конца.
Под утро мы уснули, переплетённые. Я впервые за много лет не видела кошмаров. Только его лицо во сне — спокойное, без брони, почти мальчишеское.
Проснулась от запаха кофе. Он стоял на пороге с подносом — чашки, круассаны, цветок в крошечной вазе.
— Завтрак в постель? — улыбнулась.
— Ты заслужила.
— Это за вчера?
— Это за всё.
Я села, приняла чашку. Сделала глоток — горький, горячий. Правильный.
— Демьян.
— Ммм?
— А что теперь? С нами?
— А что ты хочешь?
— Хочу попробовать. По-настоящему. Без контрактов, без планов. Просто жить.
— Звучит страшно.
— Очень. Но с тобой — не так.
Он поцеловал меня в лоб.
— Тогда завтра переезжаешь ко мне.
— Требовательный.
— Любящий.
Я рассмеялась. Впервые за много месяцев — легко, без надрыва.
Он смотрел на меня и улыбался.
— Я люблю тебя, — сказал.
— Я знаю.
— Скажи это.
— Я… — я запнулась, выдохнула. — Я люблю тебя. Прости, что не говорила раньше.