Сложные отношения

Глава 13. Выздоровление

Я проснулась от запаха блинов. Настоящих, с маслом, с пылу с жару. Повернула голову — на кухне гремел сковородкой Демьян. В моей квартире. В моём халате, который был ему коротковат и смешно топорщился на плечах.

— Ты что делаешь? — спросила хрипло.

— Завтрак. Температура спала, можно есть нормальную еду.

— Блины — нормальная еда?

— Лучшее лекарство от одиночества.

Он подошёл, коснулся лба. Рука тёплая, сухая.

— Тридцать шесть и шесть. Жива.

— Ты спас меня.

— Ты бы и сама справилась. Но я не хотел рисковать.

Он помог сесть, подоткнул плед. Поставил передо мной тарелку с горкой блинов, чашку чая. Сам сел напротив, в кресло. Смотрел, как я ем, и улыбался. Другой. Не тот холодный олигарх из пентхауса.

— Демьян.

— Ммм?

— Почему ты не ушёл?

— А должен был?

— Ты — занятой человек. У тебя бизнес, сделки, переговоры.

— Всё может подождать.

— Даже миллиарды?

— Даже они.

Я отставила тарелку. Смотрела на него — растрёпанного, в моём халате, с кругами под глазами.

— Нам нужно поговорить.

— Знаю.

— Честно.

— Я умею.

Он взял мою руку, переплёл пальцы.

— Ты начинай.

— Боюсь, — выдохнула. — Боюсь, что ты устанешь от меня. Что я буду обузой. Что ты пожалеешь, что связался.

— Глупости.

— Не глупости. Я привыкла всё тащить одна. Фирму, долги, память об отце. Если я позволю себе опереться на кого-то — что, если этот кто-то уйдёт?

— Я не уйду.

— Все так говорят.

— Я не все.

Он замолчал, сжал мои пальцы.

— А я боюсь близости, — сказал тихо. — Боюсь, что не смогу быть достаточно хорошим. Что рано или поздно сделаю больно — потому что привык контролировать, а не любить. Потому что не умею.

— Учишься?

— Пытаюсь.

— У тебя неплохо получается.

— А у тебя?

Я посмотрела на наши переплетённые руки. На его шрам, виднеющийся из-под ворота халата.

— Я тоже пытаюсь.

— Тогда, может, попробуем быть парой? Не по контракту. По-настоящему.

— Без правил?

— С одним правилом: честность.

— Это самое страшное.

— Знаю.

Он отпустил мою руку, взял чашку. Сделал глоток.

— Я люблю тебя, Вероника. Не за красоту, не за ум. За то, что ты не сдаёшься. За то, что даже больная, с температурой, всё равно борешься. За то, что не боишься сказать «нет».

— А ты говоришь «да».

— Тебе — всегда.

Я протянула руку, коснулась его щеки. Колючая щетина, тёплая кожа.

— Тогда давай. Попробуем.

Он накрыл мою ладонь своей. Поцеловал внутреннюю сторону запястья.

— Сегодня я останусь.

— Хорошо.

Вечером мы сидели на диване, смотрели старый фильм. Он обнимал меня, я чувствовала его дыхание на своей макушке. Тишина была не тяжёлой — уютной. Как плед, который он когда-то подарил.

— Хочешь, расскажу, как я понял, что люблю тебя? — спросил в темноте.

— Расскажи.

— На аукционе. Ты стояла у окна, сжимала бокал и не плакала. Я смотрел на твою спину — прямую, гордую, и думал: она не сломается. А потом понял, что хочу быть рядом, когда она всё-таки сломается. Чтобы собрать по кусочкам.

— Сломалась. Не раз собрала.

— Теперь у тебя есть я.

Он повернул моё лицо к себе, поцеловал. Медленно, сладко, со вкусом чая и обещания.

— Вероника.

— Ммм?

— Можно я останусь на ночь? Не как сиделка. Как мужчина, который любит женщину.

— А ты умеешь по-другому?

— Попробую.

Он поднял меня на руки — я пискнула от неожиданности — и понёс в спальню. Осторожно положил на кровать. Встал на колени у изголовья.

— Если ты устала или не хочешь — скажи. Я просто лягу рядом.

— Не устала. Хочу. Но боюсь.

— Чего?

— Что это будет похоже на ту ночь. А потом я снова сбегу.

— Не сбежишь. Я поймаю.

Он наклонился, поцеловал. Губы мягкие, язык не настаивает, просто пробует. Руки гладят плечи, спускаются ниже, но не торопятся. Он раздевал меня медленно, будто разворачивал подарок, который боялся испортить.

— Ты красивая, — шептал. — Сейчас, без макияжа, с растрёпанными волосами, с бледной кожей — ты самая красивая.

— Врёшь.

— Не вру.

Он целовал ключицы, плечи, ложбинку между грудей. Я выгибалась, ловила воздух, вцеплялась в его плечи.

— Демьян… осторожно. Я только выздоровела.

— Буду нежным.

Он сдержал слово.

Ночь была долгой, как исповедь. Он изучал моё тело, будто карту — где болит, где страшно, где сладко. Я плакала — не от боли, от того, что меня наконец-то видели. Не тело, не бизнес-партнёра, не фиктивную жену.

Меня.

Он шептал: «Я здесь». «Ты не одна». «Я никуда не уйду».

Я верила. Потому что в темноте не видно глаз, а слова звучат иначе — без защиты, без брони.

Под утро мы лежали, переплетённые, мокрые от пота и слёз. Он гладил мои волосы, я слушала его сердце.

— Контракт? — спросила шёпотом.

— Какой контракт?

— Тот самый. На год.

— Он сгорел. Вместе с моей броней.

— Ты её снимешь? Насовсем?

— Постараюсь. Если ты поможешь.

Я улыбнулась в темноте.

— Помогу.

— Тогда спи. Завтра будем строить жизнь. Без сценариев.

— Страшно.

— Со мной — нет.

Я закрыла глаза, чувствуя его дыхание на своей щеке. За окном занимался рассвет. Первый день нашей настоящей жизни.

Никаких контрактов. Только честность, страсть и обещание.

Он поцеловал меня в лоб.

— Я люблю тебя.

— Я знаю.

— Скажи это.

— Я… тоже. Но страшно произносить вслух.

— Потом. Когда будешь готова.

— Спасибо, что ждёшь.

— Спасибо, что вернулась.

Я заснула с мыслью, что, наверное, впервые за много лет не проснусь одна.

И не проснулась.