Сложные отношения

Глава 12. Внезапная болезнь

Жар пришёл ночью. Сначала просто озноб — я накинула плед, включила обогреватель. Потом начала ломить кости, а под утро градусник показал тридцать девять и пять. Я не помню, когда в последний раз болела. Наверное, ещё в университете. До папиной смерти. До долгов. До него.

Сейчас я лежала на диване в старой квартире, смотрела в потолок и чувствовала, как тело горит. Воды рядом нет. Лекарств — тоже. Телефон валялся на полу, куда упал, когда я пыталась встать и чуть не рухнула.

Одиночество. Настоящее, физическое. Оно хуже температуры. Оно высасывает силы, когда и так уже ничего не осталось.

Я закрыла глаза. В бреду мерещились лица — отца, мамы, которую я почти не помню. А потом — он. Демьян. Стоит у окна в пентхаусе, смотрит на огни города и улыбается. Но не мне. В никуда.

— Не уходи, — прошептала. Или только подумала. Не знаю.

А потом — стук в дверь.

Я не открыла. Не смогла бы, даже если б захотела. Но дверь открыли — ключом. Я слышала шаги в коридоре. Тяжёлые, быстрые. Потом — его голос:

— Вероника?

Демьян. Откуда? Как?

Он появился из темноты, нагнулся надо мной, коснулся лба. Рука холодная, сухая. Приятно.

— Ты горишь, — сказал глухо. — Чёрт, как же ты горишь.

— Откуда ты… — прохрипела.

— У тебя запасной ключ под ковриком. Глупое место.

— Ты не должен…

— Заткнись, — без злости. Устало. — Я должен. Лежи.

Он ушёл на кухню. Я слышала, как гремит посудой, льёт воду. Вернулся с кружкой чая и аптечкой, которую нашёл в шкафу — я даже не знала, что она там.

— Пей.

Горячий, с мёдом. Откуда мёд? У меня не было мёда.

— Ты принёс?

— Да. И лекарства. Пей, сказал.

Я послушно глотала, обжигалась, кашляла. Он сидел рядом на полу, на старом ковре, в своём дорогом костюме. Смотрел, как я пью, и молчал.

— Зачем ты пришёл? — спросила, когда чашка опустела.

— Ты не ответила на звонок. Пять часов.

— Спала.

— У тебя температура. Ты бредила.

— Что я говорила?

— Не важно.

— Демьян.

— Звала меня. Сказала «не уходи».

Я закрыла глаза. Стыд обжёг сильнее жара.

— Бред.

— Знаю. Я всё равно здесь.

Он помог мне лечь, укрыл пледом. Толкнул журнальный столик, придвинул кресло, сел. Взял с полки книгу — ту самую, с папиной подписью, которую я привезла из пентхауса перед уходом.

— Что ты делаешь? — спросила.

— Буду читать. Тебе нужно отвлечься.

— Не надо.

— Надо. У тебя голова болит от мыслей. Я заглушу их.

И он начал читать. «Мастера и Маргариту». С места, где папина закладка. Голос низкий, ровный, без эмоций — но каждое слово ложится на жар, как холодный компресс.

Я слушала и проваливалась. Выходила. Снова слушала. Он не останавливался. Пил чай, читал, иногда трогал мой лоб — проверял температуру. Руки у него были тёплые. Или мне казалось.

В очередной раз очнулась от того, что он сидел на диване, придвинувшись вплотную, и держал меня за руку.

— Продолжай, — прошептала.

— Я уже час молчу. Ты спала.

— Приснилось что-то… плохое.

— Что?

— Что ты ушёл. Навсегда. Оставил ключ на столе.

Он сжал мои пальцы.

— Глупый сон. Я здесь.

— Не уйдёшь?

— Нет.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Я поверила. Потому что в бреду не до гордости. В бреду хочется просто жить. И чтобы кто-то был рядом.

Он читал дальше. Я слушала, как Воланд въезжает в Москву, как Берлиоз теряет голову, как Бездомный пытается поймать консультанта. Смеялась сквозь кашель. Он замолкал, давал мне откашляться, потом продолжал.

Под утро температура спала. Я открыла глаза — он сидел в кресле, положив голову на подлокотник. Спал. Костюм помят, галстук снят, рубашка расстёгнута на две пуговицы. В свете уличного фонаря — худой, уставший, чужой. Но свой.

Я позвала:

— Демьян.

Он проснулся сразу. Подошёл, коснулся лба.

— Тридцать семь и два. Отлично.

— Ты всю ночь не спал?

— В кресле не очень удобно.

— Зачем ты это делаешь?

— Люблю тебя. Глупый вопрос.

Он сказал это так просто, как будто речь шла о погоде. А у меня сердце пропустило удар.

— Ты же знаешь, я не могу… не умею… бояться.

— Я подожду. Я уже ждал.

Он сел на край дивана, взял кружку — чай давно остыл. Поставил обратно.

— Хочешь есть? — спросил.

— Нет.

— Тогда спи.

— Не хочу.

— Что хочешь?

— Чтобы ты остался.

— Я останусь.

Он лёг рядом, поверх пледа. Осторожно, боясь раздавить. Прижал меня к себе. Я чувствовала биение его сердца — ровное, сильное. И своё — частое, испуганное, счастливое.

— В бреду ты звала меня, — сказал тихо. — Десять раз. Я считал.

— Врёшь.

— Не вру. Я всё считаю. Каждый твой шаг, каждый вздох.

— Это нездорово.

— Знаю. Ничего не могу с собой сделать.

Он поцеловал меня в макушку. Я закрыла глаза.

— Демьян.

— Ммм?

— Контракт… он больше не имеет значения. Да?

— Никогда не имел. Только ты.

Я всхлипнула. Тихо, в его рубашку, чтобы не услышал. Но он услышал. Погладил по спине.

— Плачь. Это полезно. Температуру снижает.

— Ты идиот.

— Твой идиот.

Я заснула под его дыхание. Уже без снов. Или с одним — где он не уходит.

Проснулась от запаха еды. На кухне гремел посудой — он готовил суп. Я привстала, голова кружилась, но уже не так страшно.

— Лежать! — крикнул из кухни.

— А ты откуда узнал?

— Слышу.

Он принёс тарелку, сел рядом.

— Ешь.

— А ты?

— Потом.

Я ела, он смотрел. Спросил:

— Как ты вообще живёшь одна?

— Нормально.

— Ненормально. Ты худая, бледная, болеешь. И отказываешься от помощи.

— Привыкла.

— Отвыкай.

Я поставила пустую тарелку.

— Демьян.

— Что?

— Спасибо.

— Не за что.

— За то, что пришёл.

— Я всегда буду приходить. Если ты позволишь.

— Позволю.

Он улыбнулся. Впервые за всё время. Не холодно, не через силу. Настоящей улыбкой, от которой у меня перехватило дыхание.

— Тогда я никуда не уйду.

— Даже если попрошу?

— Даже тогда.

Я протянула руку. Он взял её, переплёл пальцы. Мы сидели молча и смотрели в окно. Рассвет красил стены в розовое.

В моей пустой, холодной квартире вдруг стало тепло.

Не от батарей. От него.

Контракт забылся сам собой.

Остались только он и я.

И это было страшно. И правильно. И навсегда.