Страница 96 из 128
— А пятно на лестнице? А капля на банке с персиками? А засохшая сперма на зеркале? — она перечисляла, загибая пальцы. — Это всё твои художественные инсталляции?
Я покраснела. Не от стыда — от злости. Потому что она была права. Потому что я действительно стала небрежной. Потому что мне было всё равно — на пятна, на капли, на то, кто что найдёт. Но когда Кьяра тыкала меня в это носом, внутри просыпался старый, привычный страх: «а что обо мне подумают?»
— Прости, — сказала я, неожиданно для себя. — Я не хотела, чтобы ты натыкалась на… это.
— А на что ты хотела? — она вздохнула, села на край кровати. — Валерия, я рада за тебя. Правда. Но если ты будешь продолжать в том же духе, к концу лета от виллы останутся только мокрые следы и сломанная мебель.
— Это плохо?
— Нет. Это весело. Но негигиенично.
Я села рядом с ней. Мы молчали несколько минут, слушая, как внизу Сильвия ругается с Маргаритой о том, правильно ли запекать рыбу в фольге.
— Я дрочила этими трусами, — сказала я тихо.
— Я поняла.
— Когда он вышел за вином.
— Я поняла.
— И они промокли. И я кинула их в первую попавшуюся коробку.
— Валерия, — Кьяра повернулась ко мне, — я не нуждаюсь в деталях. Мне достаточно запаха.
— А что за запах?
— Ты хочешь, чтобы я описала?
— Нет.
— Тогда не спрашивай.
Она встала, поправила халат и направилась к двери.
— Кьяра, — окликнула я.
— Мм?
— Спасибо, что не кричишь на меня.
— Зачем кричать? — она обернулась, улыбнулась той самой острой улыбкой, которая была её защитой. — Я просто хочу, чтобы ты помнила: трусы надо стирать. Сразу. А не прятать в обувь.
— А ты откуда знаешь?
— Потому что я тоже так делала. Лет двадцать назад. И меня тоже поймали.
Она вышла, оставив меня сидеть на кровати с открытым ртом. Я смотрела на закрытую дверь и думала:
Кьяра — с мокрыми трусами? Кьяра, которая никогда не краснеет, которая командует мужчинами, которая смеётся над романтикой?
Внизу снова звякнула посуда, и я услышала её голос — спокойный, чуть насмешливый:
— Сильвия, рыба сгорит. Переверни.
Я встала, достала коробку из шкафа, вытащила трусы и пошла в ванную. Бросила их в стиральную машину, засыпала порошок, нажала кнопку. Машина загудела, зашумела, и я прижалась лбом к прохладному стеклу.
— Десять лет назад, — сказала я себе, — ты бы никогда не призналась. Сказала бы, что это сок, или йогурт, или что угодно, только не правду. А теперь — теперь ты рассказываешь подругам, как дрочила трусами. И не умираешь от стыда. Ты вообще не умираешь. Ты живёшь. Мокро. Громко. Неприлично.
Я вытерла лицо полотенцем, поправила платье и спустилась вниз. На террасе уже наливали вино, и Марко ждал меня с бокалом в руке.
— Нашёл? — спросил он шёпотом, когда я села рядом.
— Кьяра нашла.
— И?
— Сказала, что пахнет не обувью.
Он засмеялся, я засмеялась тоже. Сильвия посмотрела на нас подозрительно, но ничего не сказала.
— За стирку, — подняла бокал Кьяра.
— За свежее бельё, — добавила я.
— За то, чтобы трусы всегда были на месте, — закончил Марко.
Мы выпили. Я смотрела на море, на закат, на подруг, и чувствовала, как внутри разливается тепло — не от вина, от чего-то другого. От того, что я могу быть смешной. Нелепой. Человечной. И меня за это не презирают. Меня за это любят.
Ну, или почти любят.