Влажное лето

Глава 14. Куда делось кружево?

Утро началось с того, что я открыла глаза, потянулась и почувствовала, что чего-то не хватает. Не в постели — Марко лежал рядом, его рука тяжело лежала на моём животе, дыхание было ровным и тёплым на плече. Не в комнате — солнце уже пробивалось сквозь неплотно задернутые шторы, цикады за окном начинали свою утреннюю песню, где-то внизу звякнула посуда — Сильвия, наверное, ставила чайник.

Не хватало на мне. На теле. Там, где обычно была ткань, кожа чувствовала только простыню — прохладную, чуть влажную после ночи.

Трусы.

Я села, огляделась. На спинке стула висело моё вчерашнее платье, на полу — его джинсы, на тумбочке — пустой бокал и телефон. Но трусов нигде не было.

— Ты чего? — Марко приоткрыл один глаз, увидел, что я сижу и верчу головой, и снова закрыл.

— Трусы пропали, — сказала я.

— Потерялись?

— Не теряются. Исчезают.

Он не ответил — засопел, делая вид, что спит. Я спустила ноги на пол, встала, прошлась по комнате. Под кроватью — только пыль и забытая книга. Под подушкой — ничего. В шкафу — только платья и его рубашки, аккуратно развешанные.

— Марко, — я потрясла его за плечо. — Ты не видел мои трусы?

— Откуда? — он приподнялся на локте, посмотрел на меня. — Ты их вчера снимала, когда мы…

— Я знаю, когда я их снимала. Вопрос — куда дела после.

— Может, ты их сама куда-то засунула?

— Я была немного занята. У меня были другие дела.

Он улыбнулся, сел, потёр лицо ладонями. Его волосы торчали в разные стороны, на щеке отпечаталась складка от подушки — он выглядел таким домашним, таким ненарочно красивым, что я чуть не забыла про трусы.

— Ладно, — он встал, натянул боксеры. — Ищем.

Мы обыскали спальню. Я — на коленях, заглядывая под кровать, он — передвигая мебель. За комодом — только пыль. За зеркалом — пусто. В ванной — мокрое полотенце и пустой флакон из-под шампуня.

— В гостиной были вчера? — спросил он.

— Нет. Только в спальне. И на лестнице.

— На лестнице? — он поднял бровь.

— Я споткнулась, когда мы шли. Трусы упали, но я их подняла.

— Точно?

— Точно.

Он задумался, почесал затылок, потом подошёл к шкафу, открыл дверцу. Там, на нижней полке, стояли коробки — с обувью, с ремнями, с разной ерундой, которую я привезла из города и так и не разобрала. Марко вытащил одну, самую большую, с надписью «Gucci» — там когда-то лежали босоножки, которые я надела один раз и забросила.

— Здесь, — сказал он, открывая коробку.

Я подошла, заглянула. На дне, поверх пыльной упаковочной бумаги, лежали мои трусы. Кружевные, тёмно-вишнёвые — те самые, которые я купила перед отъездом, думая: «хоть для себя». Они были скручены в тугой комок и на ощупь — влажные. Холодные. Липкие.

— Это ты так постирала? — спросил Марко, доставая их двумя пальцами.

Ткань обмякла в его руке, и я увидела пятно — большое, мутное, засохшее. Моя смазка. Вчерашняя. Или не вчерашняя.

— Я сама, — сказала я, и голос стал тише. — Ну… вчера. Когда ты вышел за вином.

— Я вышел на десять минут.

— А мне хватило.

Он посмотрел на меня, на трусы, снова на меня. В его глазах был вопрос — не ревность, нет, скорее любопытство.

— Я дрочила ими, — выпалила я, чтобы не тянуть. — Зажала между ног и тёрлась. Оргазм был, трусы промокли. Я кинула их, куда попала. Видимо, в коробку.

Марко замер на секунду, потом засмеялся — громко, от души, так, что, наверное, Сильвия услышала на кухне. Я сначала обиделась, но потом тоже улыбнулась. Потому что это было смешно. Потому что десять лет назад я бы умерла от стыда, рассказывая такое. А теперь — теперь мне было почти всё равно.

— Надо было меня подождать, — сказал он, вытирая слёзы от смеха.

— Ты слишком долго выбирал вино.

— Красное или белое — сложный выбор.

— А я не могла ждать. Тело хотело.

Он подошёл, обнял меня за талию, прижал к себе. Трусы так и остались висеть у него в руке — влажные, холодные, неприличные.

— И как оно? — спросил он, кивая на трусы.

— Что?

— Удовольствие. Без меня.

Я подумала. Оргазм был — быстрый, резкий, как выстрел. Но не такой глубокий, как с ним. Не такой долгий. Не такой полный.

— Вкусно, — сказала я. — Но ты вкуснее.

Он поцеловал меня — в губы, медленно, смакуя, — и я почувствовала, как внутри снова поднимается тепло. Но на этот раз удержалась.

— Сначала завтрак, — сказала я, отстраняясь. — Трусы в стирку. А коробку закрой, чтобы никто не увидел.

— Кому какое дело?

— Кьяре. Она везде суёт свой нос.

Вечером мы сидели на террасе. Я успела постирать трусы и повесить их сушиться в ванной, а коробку с обувью задвинула под кровать. День прошёл спокойно — мы купались, читали, пили кофе, и никто не спрашивал, почему у меня такое хорошее настроение. Марко вёл себя безупречно — ни намёка, ни подколки.

Но Кьяра, как назло, решила прибраться в моей комнате. Я не знала, зачем она туда пошла — может быть, искала зарядку, может быть, хотела взять книгу. Когда я поднялась наверх, она уже стояла у шкафа, открыв дверцу, и держала в руках ту самую коробку.

— Что ты делаешь? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Ищу свой свитер. Я думала, он у тебя.

— У меня нет твоего свитера.

— Уже поняла, — она поставила коробку на пол, открыла крышку. — Зато нашла кое-что другое.

Она вытащила трусы. Те самые. Я думала, что постирала их, но, видимо, забыла — они всё ещё были влажными, и на белом кружеве проступало мутное пятно. Не такое яркое, как вчера, но заметное.

— Это моё личное, — сказала я, протягивая руку.

Кьяра не отдала. Она поднесла трусы к носу, втянула воздух, зажмурилась. Потом открыла глаза и посмотрела на меня с выражением, которое я не могла прочитать — удивление? восторг? отвращение?

— Здесь пахнет не обувью, — сказала она.

— Это кондиционер.

— Кондиционер так не пахнет. Кондиционер пахнет лавандой и морем. А это… — она снова понюхала. — Это пахнет тобой. И им. И чем-то ещё.

Я выхватила коробку из её рук, закрыла крышку и поставила обратно в шкаф, задвинув подальше.

— Это моё личное, — повторила я. — И не твоё дело.

— Валерия, — Кьяра скрестила руки на груди. — Я не осуждаю. Но если ты будешь прятать мокрые трусы в обувные коробки, рано или поздно кто-то их найдёт. Лучше уж в стиральную машину.

— Я забыла.

— Ты многое забываешь в последнее время. Например, закрывать дверь. Или вытирать пол после того, как вы… ну, ты понимаешь.

— Ничего я не забываю.