Страница 74 из 128
Глава 7. Мука и смазка
— Оливки закончились, — сказала Кьяра, заглядывая в пустую банку. — Ты не принесёшь новую из кладовки?
Я кивнула и пошла. Марко поднялся следом, якобы помочь. Я знала, что он не поможет. Или поможет — но не с оливками.
Кладовка на вилле — это маленькая каменная комната за кухней, где раньше, наверное, хранили вино и сыры. Теперь там стояли стеллажи с консервами, банками, пакетами муки и круп. Пахло сушёными травами, чесноком, оливковым маслом и той особенной сыростью, которая бывает только в старых домах у моря. Я вошла первой, он за мной.
— Где оливки? — спросила я, проводя пальцем по банкам.
— Неважно, — ответил он, и дверь за его спиной закрылась с глухим щелчком.
В кладовке не было окна. Только маленькая лампочка под потолком, которая горела тусклым жёлтым светом, и щель под дверью, через которую пробивалась тонкая полоска дневного света. Темнота была почти полной. Я слышала его дыхание — ровное, спокойное, — и своё — которое уже сбилось, стало чаще, как у зверька, который чует опасность. Или охоту.
— Что ты делаешь? — спросила я шёпотом.
— То, что хочу делать с той секунды, как увидел тебя в этом платье, — ответил он, и его руки нашли мою талию в темноте.
Платье было лёгким, льняным, цвета морской волны. Я надела его сегодня, потому что было жарко. И потому что знала: он любит, когда ткань легко задирается. Его пальцы скользнули под подол, провели по бёдрам, сжали ягодицы. Я уже была мокрой. Тело перестало спрашивать разрешения — оно просто реагировало, мгновенно, бессознательно, как будто последние дни только и делало, что тренировалось быть готовым.
— У нас пять минут, — прошептала я, хотя внутри всё кричало «быстрее».
— Пока Кьяра не хватилась, — закончил он, расстёгивая ширинку. — Знаю.
Он развернул меня лицом к стеллажу. Я упёрлась ладонями в мешок с мукой — ткань была шершавой, белой пылью покрылись пальцы. Пахло дрожжами и чем-то сладковатым, как тесто перед выпечкой. Его руки задрали подол до пояса, стянули трусы — не до конца, просто вниз, насколько хватило. Резинка впилась в кожу, но мне было всё равно.
Он вошёл сзади, прислонив меня к мешку с мукой. Без подготовки, без предисловий — просто одним движением, от которого у меня перехватило дыхание. Я была достаточно мокрой — смазка текла уже по внутренней стороне бедра, когда он только приставил головку. А когда вошёл, влажный звук —
чвак
— раздался в тесной кладовке, как выстрел.
— Быстро, — шепнул он, и его голос был хриплым, сбитым.
— Сам знаю, — ответила я, и он ускорился.
Влажные шлепки —
шлёп, шлёп, шлёп
— отскакивали от каменных стен, усиливались, как в барабане. Кладовка работала резонатором, и каждый удар звучал громче, чем в гостиной, чем на кухне, чем на лестнице. Я закусила губу, чтобы не закричать, но звуки всё равно вырывались — хриплые, низкие, почти звериные.
Моя смазка текла по его члену, капала на пол, смешиваясь с мучной пылью, которая покрывала каменные плиты. Я чувствовала, как она стекает по ногам, как становится влажно под пятками. Он дышал тяжело, уткнувшись лицом мне в затылок, и его пот капал на мою спину, смешиваясь с мукой, которая осыпалась с мешка.
— Кончаю, — выдохнула я через минуту, может быть, через две. Время в кладовке текло иначе.
Тело уже не терпело. Оргазм поднялся быстро — не медленная волна, как утром, а удар, как гром. Внутри всё сжалось, пульсируя, и я замерла, вцепившись в мешок так, что мука пылью взметнулась в воздух, оседая на лице, на плечах, на его руках, которые держали меня за бёдра.
— Давай, — прошептала я.
Он вышел, дрочнул — один, два движения — и я почувствовала, как горячая струя брызнула мне на ягодицы, на поясницу, на полку передо мной. Сперма попала на банки с консервами — я слышала, как капли ударяют о жесть, как стекают по этикеткам. Одна капля повисла на банке с надписью «Персики», белая на оранжевом фоне, как маленькое неприличное украшение.
Мы замерли, тяжело дыша. В кладовке пахло мукой, потом, смазкой, спермой. И ещё чем-то сладким — может быть, теми самыми персиками, которые ждали своего часа на полке.
— Оливки, — напомнила я, выпрямляясь.
— Да, — он сунул член обратно в штаны, застегнул молнию. — Оливки.
Я натянула трусы — они были мокрыми, холодными, неприятными, но выбирать не приходилось — и поправила платье. Мука была везде. На руках, на лице, на подоле, на груди. Я выглядела как пекарь после неудачного эксперимента.
— Вы там что, тесто месили? — спросила Кьяра, когда мы вылезли из кладовки. Она стояла у двери, скрестив руки на груди, и смотрела на меня — на мокрую полоску на юбке (платье задралось, и я не заметила), на белую каплю, которая всё ещё висела на банке с персиками, которую я держала в руках.
— Искали оливки, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
— И нашли? — она кивнула на банку.
— Нет. Только персики.
Кьяра взяла банку из моих рук, перевернула, посмотрела на белую каплю, которая уже начала засыхать на этикетке.
— Пахнет не персиками, — сказала она, понюхав крышку. — И вообще не консервами.
Марко кашлянул и вышел в сад. Я осталась стоять в дверях кладовки, чувствуя, как мука осыпается с ресниц, как смазка сохнет на внутренней стороне бедра, как стыд и смех борются где-то в горле.
— Кьяра, — начала я.
— Не надо, — она подняла руку. — Я сказала в прошлый раз: предупреждайте. Или закрывайте дверь. Или пользуйтесь комнатами.
— Мы закрыли.
— Не до конца.
Она ушла на кухню, оставив меня стоять в коридоре, перепачканную мукой и сексом, с банкой персиков в руках. Я посмотрела на этикетку. Белая капля уже высохла, оставив мутное пятно.
— Идиотка, — сказала я себе. — Ты идиотка.
Но внутри, где-то глубоко, там, где десять лет жил только страх, кто-то смеялся. Свободно. Громко. Почти неприлично.
Вечером на террасе Кьяра открыла банку персиков. Мы сидели все вместе — я, Сильвия, Елена, Маргарита, Марко. Закат был розовым, цикады орали, как оглашенные, море пахло солью и водорослями. Кьяра достала персики из сиропа, разложила по тарелкам, потом поднесла крышку к носу.
— Точно, — сказала она, — тут не персики пахнут.
— Сироп прокис, — предположила Сильвия, хотя по её глазам было видно, что она всё поняла.
— Не сироп, — Кьяра посмотрела на меня. — Валерия, чем вы там в кладовке занимались?
— Искали оливки, — ответил за меня Марко, и его голос был таким невозмутимым, что я чуть не засмеялась.
— И нашли?