Страница 66 из 128
Глава 4. Тихо, мама спит
Я проснулась от того, что горло пересохло, как в пустыне. Вино, лимончелло, солёные оливки — всё это требовало воды, и требовало настойчиво. Часы на тумбочке показывали три пятнадцать. Три часа ночи — время, когда вилла затихает так, что слышно, как дышит море. Даже цикады уснули.
Я села на кровати, натягивая короткую шёлковую рубашку — ту самую, персикового цвета, которую Сильвия привезла мне из Милана три года назад и которую я ни разу не надела при муже. Слишком короткая. Слишком прозрачная. Слишком… для себя. Теперь она казалась единственно правильной.
Ноги коснулись холодного каменного пола, и я вздрогнула. Прошла по коридору мимо комнаты Сильвии — дверь приоткрыта, слышно её ровное дыхание. Она спит с открытым ртом, я знала. И храпит, когда выпьет лишнего. Сегодня она выпила.
Кухня встретила меня лунным светом, который пробивался через незашторенное окно. Холодильник тихо гудел, на столе осталась вчерашняя бутылка вина и два бокала — мы так и не убрали после ужина. Я открыла кран, набрала стакан воды, выпила залпом. Потом ещё один. Холодная вода обожгла горло, разлилась по груди, и я почувствовала, как просыпаюсь окончательно.
— Тоже не спится?
Я вздрогнула. Марко сидел за столом в темноте — я его не заметила сразу. Он был голый, если не считать боксёров, которые висели на спинке стула. Торс — там, где лунный свет падал на кожу, — блестел, будто смазанный маслом. Или потом. Член его лежал на бедре вялый, спокойный, но даже в покое это был не тот член, к которому привыкаешь за одну ночь. Большой. Тяжёлый.
— Ты чего не спишь? — спросила я, привалившись к холодильнику. Металл холодил спину через тонкий шёлк, и я снова вздрогнула.
— Думал, — он взял бокал, сделал глоток. Вино, судя по цвету, было тем же, что и вечером. — О том, как хорошо, когда в доме тихо.
— И о чём ещё?
— О тебе.
Это прозвучало просто, без надрыва, и от этого почему-то стало страшно. Не от того страха, который я чувствовала в первые дни — будто делаю что-то запретное. А от другого: от того, что я начинаю привыкать. К его голосу в темноте. К его рукам. К тому, как он смотрит.
— Я просто за водой, — сказала я, поднимая стакан. — Вот. Вода.
— Я тоже хочу воды, — он поднялся, и в лунном свете я увидела, как его член медленно, лениво поднимается, наливается кровью, становится твёрдым. От одного взгляда на меня. Это было странно — знать, что можешь так влиять на чужое тело. Десять лет я думала, что моя сила где-то в другом месте. В деньгах. В доме. В контроле. Оказывается, сила была в том, чтобы просто стоять в короткой рубашке у холодильника в три ночи.
Он подошёл сзади. Я почувствовала тепло его тела раньше, чем прикосновение — жар, который исходил от кожи, от грудной клетки, от живота. Он прижался ко мне, и я ощутила его член — твёрдый, пульсирующий — через тонкую ткань трусов.
— Тише, — шепнул он мне в ухо, и его дыхание обожгло шею.
— Я и так тихая, — ответила я шёпотом, но голос предательски дрожал.
Он развернул меня лицом к холодильнику. Одной рукой придержал за талию, второй скользнул вниз, под резинку трусов. Пальцы — шершавые, горячие — нашли складку, провели по ней, и я услышала тот самый звук, который уже начинала любить:
чвак
. Влажный, глухой, неприличный.
— Ты уже мокрая, — констатировал он, и в его голосе было удовлетворение. — Мы даже не начали.
— Я всегда мокрая, когда ты рядом, — призналась я, и это было так унизительно и так освободительно одновременно.
Его пальцы вошли внутрь — два сразу, без подготовки, но подготовки не требовалось. Всё было скользко, горячо, готово. Я застонала — тихо, но всё равно слишком громко для трёх часов ночи, и тут же зажала рот ладонью. В соседней комнате спала Сильвия. Её дверь была открыта. Если она проснётся, если выйдет на кухню…
— Не бойся, — шепнул он, двигая пальцами внутри меня, и я чувствовала, как смазка течёт по его руке, капает на пол. — Она спит.
— А если нет?
— Тогда она увидит, как я трахаю тебя у холодильника. И что?
Я не нашлась, что ответить. Потому что в его словах была такая спокойная, расслабленная уверенность, что мне захотелось верить: ничего страшного. Ничего постыдного. Просто два человека в три ночи, которые хотят друг друга.
Он вынул пальцы — они блестели в лунном свете — и я услышала, как он облизнул их. Один. Другой.
— Солёная, — прокомментировал он. — Как и в прошлый раз.
— Заткнись и трахай меня, — прошептала я, упираясь ладонями в дверцу холодильника.
Он не заставил себя ждать. Одним движением отодвинул трусы в сторону — ткань натянулась, впилась в ягодицу — и вошёл. Медленно, без звука. Только влажное скольжение —
чвак-чвак
— и моё хриплое дыхание, которое я пыталась сдерживать, закусывая собственную ладонь. Он двигался так же медленно, почти лениво, как будто у нас была вся ночь — и у нас она действительно была. Никто не ждал. Никто не спешил.
Я чувствовала каждый миллиметр — как головка входит, как ствол растягивает, как яйца касаются моей промежности при каждом толчке. Моя смазка текла по его члену, капала на его бёдра, на пол, оставляя блестящие дорожки. Пот заструился по моей спине, и я знала, что на рубашке проступят тёмные пятна.
— Громче, — прошептал он, и я почувковала, как его губы коснулись моего уха.
— Не могу, — я зажала рот сильнее, до боли в зубах.
— Тогда кончи молча.
Он ускорился — не сильно, но достаточно, чтобы ритм стал другим, более настойчивым.
Чвак-чвак-чвак
— влажные звуки заполнили кухню, смешиваясь с гулом холодильника и моим прерывистым дыханием. Я чувствовала, как оргазм поднимается откуда-то из глубины — медленно, тягуче, как мёд. Он не накрывал внезапно, как в прошлые разы. Он подкрадывался, заставляя меня сжимать его внутри, расслабляться, сжимать снова.
И когда я кончила, это было молча. Только тело — дрожь, которая прошла от пальцев ног до макушки, только мышцы, которые сжались так сильно, что он замер на секунду, только влага, которая хлынула обильнее, заливая его член, мои бёдра, пол под нами.
Он чувствовал это. Я знала, потому что его пальцы впились мне в талию, и он на секунду замер, не двигаясь, просто оставаясь внутри, пока мои внутренние мышцы пульсировали вокруг него. Потом он вынул — член блестел, мокрый, напряжённый — и дрочнул дважды.
Сперма брызнула мне на спину — горячая, густая, — потекла по позвоночнику, собираясь в ложбинке, капая на рубашку, на пол. Белое на персиковом шёлке. На кафеле. На моей коже.