Страница 49 из 128
— глухой, но отчётливый, как поцелуй в полной тишине. Я смотрю вниз, вижу его ствол, твёрдый, с набухшей веной, и каплю предэякулята на головке. Хочу лизнуть. Но он уже входит — одним резким, точным движением, и мир перед глазами распадается на осколки.
Я выгибаюсь, ударяясь головой о полку. Банки с томатами падают на пол, раскатываются по кафелю. Он не останавливается. Двигается быстро, тяжело, и каждый толчок отдаётся в моём позвоночнике. Моя смазка течёт по его стволу, я слышу каждый удар —
шлёп, шлёп, шлёп
— и чувствую, как пот капает с его лба мне на грудь.
— Громче, — хрипит он.
— Са… сама знаю, — выдыхаю я, и стон вырывается помимо воли.
Я кончаю с хриплым криком — первый за десять лет не в одиночестве, не под тихий гул вибратора, а так, что слышно, наверное, на соседней вилле. Внутри всё сжимается, пульсирует, и я вцепляюсь ногтями в его плечи, чтобы не упасть. Он вынимает, дрочит секунду, я вижу, как движется его рука, и брызгает мне на живот — горячо, густо. Сперма собирается в капельку у пупка, стекает вниз, смешиваясь с моей влагой на бёдрах.
Мы стоим так несколько мгновений, тяжело дыша. Я смотрю на белое пятно на своей коже, потом на него. Он улыбается — устало, довольно.
— Кран всё ещё течёт, — замечает он.
— Знаю, — я вытираю живот тряпкой, которую достала минуту назад. — Но теперь это не самая большая проблема.
Вечером мы собираемся на террасе. Я в лёгком платье, волосы ещё влажные после душа. Кьяра разливает вино, Сильвия поджаривает хлеб на гриле, Елена раскладывает оливки. Маргарита щёлкает камерой, снимая закат.
— Почему у тебя волосы в муке? — спрашивает Сильвия, кивая на мой висок.
Я провожу рукой, смахивая белую пыльцу. Точно, мука. Когда мы убирали банки с томатами, я и не заметила, что испачкалась.
— Готовили, — пожимаю плечами.
— На кухне? — Кьяра приподнимает бровь. — И что же вы готовили?
— Пасту, — Марко возникает в дверях с бутылкой оливкового масла. Он уже переоделся, но я замечаю, что он смотрит на меня тем же взглядом, что и днём. — Но Валерия сказала, что тесто нужно месить быстро. Очень быстро.
Сильвия давится вином. Кьяра ухмыляется. Елена краснеет, а Маргарита опускает камеру и внимательно смотрит на меня.
— Понятно, — тянет Кьяра. — Паста. А почему тогда у тебя коленки красные, Валерия?
Я смотрю на свои колени. И правда — покраснели, когда я ударилась о полку. И ещё от кафеля, пока мы… неважно.
— Упала, — отвечаю я и делаю глоток вина. — Кран всё течёт.
Марко улыбается, ставит масло на стол и садится рядом. Его нога касается моей под столом. Я не отодвигаюсь.
— Завтра доделаю, — говорит он тихо, только мне.
— Не торопись, — отвечаю я так же тихо.
Терраса залита золотым светом, цикады стрекочут где-то в оливковых рощах, и я вдруг понимаю, что за последние десять лет не чувствовала себя такой живой. Не от секса даже — хотя он был, чёрт возьми, именно таким, как я боялась и надеялась. А от этого странного, почти детского ощущения, что тело не просит разрешения. Оно просто берёт.
И я позволяю.
Свет просыпается раньше меня. Не яркий, не навязчивый — просто просачивается сквозь щели в ставнях, ложится пыльной полосой на паркет, касается края простыни. Я не открываю глаза сразу. Лежу. Слушаю, как тело дышит. Не ровное, размеренное дыхание сна, а что-то другое. Чуть более глубокое. Чуть более влажное. Кожа на животе всё ещё хранит ночное тепло, хотя простыни давно остыли. Я провела ладонью по бёдрам. Ткань скользнула. Не сухо. Не шершаво. Просто — иначе.
Вчера ночью я впервые за годы не закрывала глаза перед тем, как заснуть. Я смотрела в темноту. И видела. Не образы, не воспоминания. Просто — присутствие. Свою. Без декораций, без ролей, без оправданий. Это пугало. Но не отталкивало.
Я встаю. Ступни находят прохладный пол. Скрип половицы у двери — тот самый, который я знаю с детства, когда ещё бегала босиком, не думая о том, что дерево нужно беречь, что шаги должны быть тихими, что женщина тридцати восьми лет не должна позволять себе роскошь просто ходить по дому, как по своей территории. Территория. Смешное слово. Дом давно перестал быть территорией. Он стал музеем. Экспонатом под стеклом. Идеально расставленным. Без пыли. Без жизни.
Гостиная встречает меня запахом воска и старой бумаги. В воздухе висит та самая тяжёлая влажность, которую море приносит каждое утро. Соль, жасмин, нагретый за ночь камень. Я иду к дальнему окну. К зеркалу в резной раме из потемневшего ореха. Оно здесь сто лет. Пережило войны, смену владельцев, реставрации, чужие взгляды. Оно не судит. Оно просто отражает.
Я останавливаюсь перед ним. Не раздеваюсь сразу. Просто смотрю. На ткань ночной рубашки, на складки на локтях, на то, как ключица выступает под тонким хлопком. Потом поднимаю руки. Расстёгиваю первую пуговицу. Потом вторую. Ткань соскальзывает с плеч, падает на пол. Я не поднимаю её. Не отвожу взгляд.
Стекло холодное. Воздух в комнате прохладный. Кожа реагирует мгновенно — мелкая дрожь по спине, сжатие сосков, лёгкое покалывание в животе. Не от страха. От узнавания. Тело помнит, как быть голым. Разум — нет.
Я подхожу ближе. Расстояние — меньше шага. Выдох оставляет на стекле лёгкий туман. Я не стираю его. Пусть будет. Пусть доказывает, что я дышу.
Начинаю с лица. Тени под глазами — не усталость, а накопленная молчаливость. Линии у губ — не старость, а слова, которые так и не были сказаны. Шея — тонкая, с жилкой, которая бьётся чуть быстрее, чем положено. Я провожу пальцем по коже. Не нежно. Не жёстко. Просто — констатирую. Вот она. Кожа. Живая. Тёплая. Не фарфоровая куколка, не обложка журнала, не тело, которое нужно прятать под кружевом и оправдывать перед мужем. Просто — кожа.
Опускаю взгляд ниже. Ключицы. Грудь. Тяжелее, чем двадцать лет назад. Соски темнее. Гравитация не спрашивает разрешения. Она просто работает. Я не хмурюсь. Не вздыхаю. Я смотрю. На живот. Серебристые полосы — шрамы после родов. Не уродство. Не ошибка. Карта. Места, где жизнь прорывалась наружу, где тело расширялось, чтобы вместить другого. Растяжки на бёдрах — как русла высохших рек. Кожа здесь тоньше. Чувствительнее. Я касаюсь кончиками пальцев. Лёгкое покалывание. Не боль. Напоминание.