Страница 116 из 128
Глава 21. Помирились телом
Утро началось с того, что я поскользнулась на мокром полу в ванной. Чёрт бы побрал этот кран — старый, ржавый, который мы чинили в первый же день и который снова потек. Марко обещал заменить прокладку ещё вчера, но вместо этого мы трахались на кухне, и яичница подгорела, и никто не вспомнил о сантехнике.
— Ты не закрыл кран, — сказала я, входя в спальню с мокрыми ногами и полотенцем на плече.
— Я закрыл, — ответил он, не глядя на меня.
— Враньё. Я только что чуть не убилась на мокром полу.
— Я закрыл, — повторил он, и в его голосе появились стальные нотки.
— Тогда почему там вода?
— Потому что трубы старые.
— Трубы старые, а ты — безответственный!
Он поднял голову, и я увидела в его глазах холод. Такой же холодный, как вода в кране, который он не закрыл.
— Безответственный? — переспросил он. — Это я безответственный? А кто забыл купить прокладки в городе? Ты же ездила за продуктами, не могла заодно зайти в хозяйственный?
— Я везла твои дурацкие инструменты из мастерской! Ты мог и сам купить.
— У меня была реставрация, я работал.
— А я, по-твоему, отдыхала? Стирала, готовила, разбирала посылку…
— Ты разбирала посылку, а потом дрочила моими трусами!
Это было ниже пояса. Буквально и фигурально. Я замерла, открыв рот, потому что не ожидала, что он ударит этой правдой. Трусы. Те самые, которые я спрятала в коробку из-под обуви, которые Кьяра нашла и понюхала.
— Это было нечестно, — сказала я тихо.
— А ты была честна, когда обвинила меня в том, чего я не делал?
— Кран тек!
— Трубы старые! — он встал, и я вдруг заметила, что он выше меня. Намного выше. И что его челюсть напряжена, а кулаки сжаты. — Я закрыл кран вчера вечером, перед тем как мы пошли ужинать. Если он снова потек — значит, прокладка совсем рассыпалась. И это не моя вина, что ты не купила новую.
— Ты мог купить сам.
— Ты могла напомнить.
— Я не твоя мать, чтобы напоминать!
— А я не твой муж, чтобы выслушивать упрёки за то, что ты не умеешь говорить прямо!
Он вышел из комнаты, хлопнув дверью так, что зазвенели стёкла в окнах. Я осталась стоять, чувствуя, как кипит кровь, как внутри разливается злость — горячая, почти физическая. Но где-то внизу живота, под этой злостью, что-то другое. Жар. Влажность. Тело не слушалось головы. Оно хотело его — злого, холодного, сжавшего кулаки. Я ненавидела себя за это.
Час мы провели в разных комнатах. Я сидела в спальне, смотрела в окно, слушала, как шумит море. Где-то внизу Кьяра включила музыку — старую итальянскую песню про любовь и измену. Марко, наверное, был в мастерской — я слышала, как стучат инструменты, как он двигает тяжёлые ящики. Звуки злые, отрывистые. Он злился. Я злилась.
— Дурак, — прошептала я в подушку.
Подушка пахла им — деревом, потом, чем-то сладковатым. Я зарылась лицом в неё и почувствовала, как внутри поднимается не злость, а что-то другое. Стыд? Желание? Я не различала. Тело было мокрым — от злости, от напряжения, от того, что я знала: он где-то рядом, и мы не говорим, и это невыносимо.
Дверь открылась без стука.
Марко стоял на пороге, и в его глазах уже не было холода. Только жар. Такой же, как у меня внутри. Он вошёл, закрыл дверь, щёлкнул замком. Не спрашивая разрешения, не глядя на меня — просто вошёл.
— Убирайся, — сказала я, но голос дрогнул.
Он не убрался. Он подошёл к кровати, смотрел на меня сверху вниз, и я видела, как вздымается его грудь, как напряжены мышцы на шее. Потом он молча стянул футболку — через голову, одним движением — и бросил на пол. Джинсы расстегнул так же молча, и член выскочил — твёрдый, пульсирующий, с каплей на головке. Он уже был готов.
— Отстань, — прошептала я, но тело уже предало меня. Трусы были мокрыми насквозь, я чувствовала, как смазка течёт по бедру, пропитывает простынь. Он видел это. Он знал.
Он наклонился, схватил меня за лодыжку, стянул трусы — одним рывком, так, что резинка больно впилась в кожу. Я хотела сказать «нет», но вместо этого выдохнула, и он понял всё без слов.
Он повалил меня на кровать — не нежно, не как обычно, а грубо, так, что я ударилась спиной о матрас. Я не успела увернуться, не успела закрыться — он уже был сверху, раздвинул мои ноги коленом и вошёл. Резко. Без предисловий, без смазки — но смазка была, потому что тело не умело врать.
— Чёрт, — выдохнула я от боли и удовольствия, смешанных в один узел.
Он не ответил. Он двигался быстро, жёстко, почти жестоко, и влажные шлепки —
шлёп, шлёп, шлёп
— были громче, чем когда-либо. Я слышала, как его яйца бьются о мою промежность, как моя смазка капает на простыню, как он дышит — тяжело, хрипло, как загнанный зверь.
— Прости? — спросил он, и в его голосе не было нежности. Только вызов.
— Нет, — ответила я, сжимая его внутри.
— А так? — он ускорился, входя глубже, и я закричала — от боли, от удовольствия, от того, что он знал мои слабые места.
Я кончила с криком — громко, не сдерживаясь, потому что в доме все и так знали, чем мы занимаемся. Оргазм был как разряд — молнией по позвоночнику, от затылка до пяток. Всё сжалось, пульсируя, и я вцепилась ногтями в его спину, оставляя красные полосы.
Он вышел, дрочнул один раз, и я почувствовала, как горячая струя спермы брызнула мне на грудь, на шею, на подбородок. Капли были тёплыми, густыми, они стекали по коже, собирались в ямочке над ключицей.
Мы лежали молча, тяжело дыша. Я смотрела в потолок, он — в стену. В комнате пахло сексом, злостью и тем странным облегчением, которое приходит после ссоры, когда уже не важно, кто прав, кто виноват.
— Кран закрыл? — спросила я, не глядя на него.
— Да, — ответил он, и я услышала, как он улыбнулся. — Починил. Поставил новую прокладку.
— Где взял?
— В ящике с инструментами. Она была там. Ты привезла её из города.
— Я? — я повернула голову, посмотрела на него. — Когда?
— В прошлый раз. Положила в пакет с продуктами, а я убрал в ящик.
— А сказал, что забыла.
— А ты не спросила.
Я засмеялась — сначала тихо, потом громче. Он засмеялся тоже. Мы лежали на мокрой простыне, в сперме, в смазке, в поту, и смеялись, как ненормальные.
— Тогда прощаю, — сказала я.
— А я тебя.
— За что?
— За то, что не веришь мне.
— А ты мне верь?
— Нет. Но это делает нас честными.
Я провела пальцем по сперме на своей груди, поднесла к губам, облизала. Солёная, горьковатая, с привкусом его и меня.
— Вкусно? — спросил он.
— Очень.