Страница 113 из 128
Глава 20. Яичница
Утро на вилле пахло кофе, морем и чем-то сладким — жасмином, который цвёл под окнами кухни. Я стояла у плиты в коротком халате, персикового цвета, том самом, который Сильвия привезла из Милана. Халат был тонким, почти прозрачным, и я знала, что если встать против света, можно увидеть всё. Но сейчас на кухне никого не было, кроме меня и шипящего масла на сковороде.
Яйца — три штуки, деревенские, с ярко-оранжевыми желтками — я разбила их о край сковороды, и они зашипели, схватываясь по краям. Белок пузырился, желтки дрожали, и я смотрела на них и думала:
десять лет назад я жарила яйца для мужа, который не смотрел на меня. А теперь я жарю их для себя и для Марко, который смотрит так, будто я — единственное блюдо в меню.
— Доброе утро, — его голос прозвучал у самого уха, и я вздрогнула.
Он подошёл сзади, обнял за талию, прижался грудью к моей спине. Через ткань халата я чувствовала тепло его кожи, ровное сердцебиение, и — член. Твёрдый, упругий, он упирался мне в поясницу, прямо в ложбинку над ягодицами.
— Осторожно, масло брызжет, — сказала я, переворачивая яйца лопаткой. Жир зашипел, капля попала на руку, и я отдёрнула пальцы.
— Я тоже могу брызнуть, — ответил он, и в его голосе была улыбка.
— Пошляк.
— А ты любишь.
Я не стала спорить. Потому что он был прав. Я любила. Любила, когда он говорил грязности тихим голосом, когда его пальцы расстёгивали пуговицы моего халата, когда ткань разъезжалась, открывая спину, ягодицы, всё, что было под ней.
— Завтрак сгорит, — предупредила я, но уже не смотрела на сковороду.
— Успеем.
Он задрал халат до пояса — ткань легла на спину складками — и провёл рукой по моим ягодицам, потом ниже, между ног. Я была мокрой. Утром я всегда была мокрой, потому что он спал рядом, потому что его дыхание щекотало затылок, потому что тело привыкло просыпаться с желанием.
— Ты уже готова, — констатировал он, проводя пальцем по влажной складке.
— Я всегда готова, когда ты рядом.
Он вошёл стоя — не спрашивая, не торопясь. Одним движением, глубоко, до самого основания, и я выгнулась, упираясь свободной рукой в край плиты. Лопатка звякнула о сковороду, яйца зашипели громче, но я уже не слышала.
— Держись, — прошептал он.
— Держусь.
Он начал двигаться — медленно, ритмично, как будто мы танцевали под неслышную мелодию. Каждый толчок отдавался во мне, и я чувствовала, как его член скользит по влажным стенкам, как смазка течёт, капая на пол, смешиваясь с крошками от хлеба и каплями масла.
— Яйца сгорят, — прошептала я, но голос дрожал.
— Сними.
Я выключила плиту, сняла сковороду, поставила на холодную конфорку. Желтки уже начали затягиваться плёнкой — они переварились, но мне было всё равно. Всё, что имело значение, — это он внутри меня, его руки на моих бёдрах, его дыхание у затылка.
Влажные хлопки —
шлёп, шлёп, шлёп
— разносились по кухне, отражались от кафеля, от холодильника, от окон. Я закусила губу, чтобы не закричать, но звуки всё равно вырывались — хриплые, низкие, почти звериные.
— Громче, — потребовал он.
— Не могу. Кьяра услышит.
— Кьяра спит.
— Кьяра никогда не спит.
Он ускорился, и я перестала сдерживаться. Стон вырвался из груди, и я почувствовала, как внутри нарастает знакомое напряжение — не резкое, как в первые дни, а глубокое, тягучее, как будто оргазм поднимался из самой середины тела.
— Я кончаю, — выдохнула я.
— Я тоже.
Но он кончил первым — я почувствовала, как его член пульсирует, как горячая, густая сперма брызжет внутрь, потом он вышел, и остатки попали на халат, на спину, на поясницу. Жидкость была тёплой, она текла по коже, впитывалась в ткань, оставляя мокрые пятна.
— Вот теперь можно, — сказал он, тяжело дыша.
— Что можно?
— Есть яйца.
Я повернулась, посмотрела на него. Его член всё ещё был твёрдым, блестящим от моей смазки. Халат на мне промок насквозь — спереди от масла, сзади от спермы.
— Ты идиот, — сказала я.
— Твой идиот.
Я взяла полотенце, вытерла спину, насколько смогла. Пятно осталось — большое, мутное, оно расплылось по персиковому шёлку, как клякса.
— Надо постирать, — вздохнула я.
— Не надо. Пусть будет.
— Кьяра увидит.
— Скажешь, что пролила йогурт.
— Йогурт не пахнет так.
— А этот пахнет.
Я засмеялась, он засмеялся тоже. Мы стояли на кухне, голые под халатами, с подгоревшей яичницей на сковороде, и чувствовали себя счастливыми.
— Садись, — я поставила тарелки на стол. — Будем завтракать.
Яичница была подгоревшей — края почернели, желтки затвердели, но внутри всё ещё оставалась мягкость. Я посыпала её солью, перцем, добавила ветчину и сыр — всё, что нашла в холодильнике.
— Вкусно? — спросил Марко, отрезая кусок.
— Не очень.
— Но мы съедим.
Мы ели молча, слушая, как за окном шумит море и как где-то в доме просыпаются подруги. Я смотрела на него — на его руки, которые держали вилку, на его губы, которые жевали подгоревший хлеб, и думала:
десять лет назад я бы стеснялась. Десять лет назад я бы убрала со стола, пережарила яйца заново, чтобы никто не заметил, что мы отвлеклись. А теперь — теперь мне всё равно. Потому что эти яйца — не просто еда. Они — память. О том, как он входил в меня у плиты. О том, как я кончала, чувствуя запах масла и его дыхания.
В дверях появилась Кьяра — в халате, с мокрыми после душа волосами, с чашкой кофе в руках.
— Пахнет горелым, — сказала она, принюхиваясь. — И сексом.
— Только горелым, — ответила я, вытирая спину полотенцем, которое держала на коленях.
— А пятно на халате? — она кивнула на персиковую ткань, где расплылось мокрое пятно.
— Йогурт, — сказал Марко.
— Йогурт у нас закончился вчера.
— Новый купили.
— Где?
— На рынке.
— Рынок был вчера.
— Мы заказали онлайн.
— Доставка в шесть утра?
— Да, — я кивнула. — Экспресс-доставка.
Кьяра посмотрела на меня, потом на него, потом снова на меня.
— Вы оба врёте, — сказала она. — Но я не буду спрашивать. Потому что яйца и так подгорели.
Она села за стол, налила себе кофе, отломила кусочек хлеба.
— Можно мне? — спросила она, кивая на сковороду.
— Бери.
Она положила себе яичницу, попробовала, поморщилась.
— Пережарена, — сказала она.
— Знаю, — ответила я. — Я отвлеклась.
— На что?
— На закат.
— Закат был вчера.
— А я отвлеклась на воспоминания.