Страница 5 из 27
- Знаете, что я вижу, Лео? Я вижу человека, который согласился с диагнозом, потому что это проще, чем спорить. «Я симуляция» - это же удобно. Симуляции не чувствуют боль. Симуляции не скучают. Симуляции не просыпаются в три часа ночи и не смотрят в потолок, потому что внутри что-то гниет, а ты не знаешь, как это остановить.
Я смотрел на чай. На поверхности плавала чаинка. Маленькая, черная, похожая на свернувшегося мертвого паучка.
- Я просыпаюсь в три часа ночи, - сказал я тихо.
- Я знаю.
- Откуда?
- Потому что я тоже просыпаюсь. Каждую ночь. В три часа. И смотрю в потолок.
Он сказал это без пафоса. Как констатируют факт: небо серое, дождь идет, в три часа ночи мы оба просыпаемся и смотрим в потолок.
- Почему? - спросил я.
- Потому что в три часа ночи защитные механизмы отключаются. Дед уходит на перерыв. Син Цю закрывает книгу. Фурина устает играть роль. И остается только Ху Тао - тихая, честная Ху Тао, которая говорит: «Ты умрешь. Все умрут. То, что ты не сказал, останется несказанным. То, что ты не похоронил, останется гнить».
Он допил чай. Поставил чашку на стол, и она звякнула о блюдце - тонко, жалобно.
- Расскажите мне о Майе. Не о том, что она сказала. О том, какой она была.
Я открыл рот. Закрыл. Потом сказал:
- Она работала бариста. В Чикаго, в Intelligentsia. Всегда помнила, что я пью матча-латте, хотя я никогда не просил запоминать. Она читала на смене Германа Гессе. Говорила, что в кофе и в литературе есть что-то общее - и то и другое горчит, если передержать. Она смеялась над моими шутками. Никто не смеется над моими шутками, потому что это не шутки, а саркастические замечания с низким процентом юмора и высоким процентом яда. А она смеялась. И когда она смеялась, у нее была ямочка на левой щеке. Только на левой. На правой - никогда.
Я замолчал. Воздух в комнате стал гуще.
- Она была вашим другом, - сказал Дана. - Как Томо для Кадзухи.
- Я не знаю, кто такой Томо.
- Друг Кадзухи. Тот самый, чей клинок он носит. Тот самый, который умер.
- Майя не умерла. Она просто ушла.
- Это одно и то же, Лео. Когда человек уходит из твоей жизни - он умирает. Может быть, даже хуже, чем умирает. Потому что он где-то есть. Ходит по той же земле. Дышит тем же воздухом. Смеется своей ямочкой на левой щеке для кого-то другого. И ты знаешь, что мог бы быть этим «кем-то». Но не стал.
Он встал, подошел к окну. Дождь все еще шел - мелкий, настырный, бесконечный.
- Я знаю человека, - сказал он, не оборачиваясь, - который уехал из страны в 2020-м. Бросил жену, друзей, язык, на котором думал. И теперь каждую ночь в три часа он просыпается и думает: а что, если бы я остался? А что, если бы она поехала со мной? А что, если бы я сказал те слова, которые не сказал?
- И что это за человек? - спросил я.
- Один мой клиент, - сказал Дана. - Очень сложный случай.
Он повернулся, и на его лице была улыбка. Не та, профессиональная - «я принимаю вас и ваш опыт». Другая. Как у человека, который сказал правду, но обернул ее в шутку, чтобы не было больно.
- Вы говорите о себе, - сказал я.
- Я всегда говорю о себе. Это профессиональная деформация.
- Это непрофессионально.
- Я знаю. Но вы пришли не к профессионалу. Вы пришли к человеку в худи с покемоном, который лечит людей аниме-персонажами. Чего вы ожидали?
Я не ответил. Но внутри что-то щелкнуло - как будто встал на место пазл, который я даже не знал, что собираю.
- Какая у меня домашка? - спросил я.
- О, сегодня будет веселая. Выберите персонажа, который кажется вам самым чуждым. Самым не-вы. И попробуйте быть им один вечер. Не в игре, Лео. В жизни.
- И кто это будет?
- Фурина.
- Вы шутите. Она же... она же чистая истерика. Она театральная, эмоциональная, она постоянно играет роль. Это полная противоположность мне.
- Именно.
- Я не смогу.
- Сможете. Просто представьте, что вы на сцене. И зрители ждут.
- Какие зрители?
- Весь мир, Лео. Весь мир - это зрители, которые ждут, когда вы наконец выйдете из-за кулис.
Он снова бросил взгляд на телефон. Экран загорелся, и на этот раз он не перевернул его. Просто посмотрел. Лицо его изменилось - на долю секунды. Как будто кто-то нажал невидимую кнопку и все защитные механизмы отключились разом. Я увидел человека, который ждал сообщения. И получил его.
- Хорошие новости? - спросил я.
- Пока не знаю. Хорошие новости - это часто плохие, которые еще не дошли.
Он выключил экран и убрал телефон в карман.
- Идите, Лео. И помните: если не можете быть Фуриной, начните с малого. Закажите в кофейне не то, что вы всегда заказываете. Скажите бариста что-нибудь, чего вы никогда не говорили. Почувствуйте себя живым - просто на пять секунд.
Я встал. Направился к двери. У порога обернулся.
- Доктор Дана, а кто для вас Кадзуха?
Он посмотрел на меня. Гирлянда мигала. Дождь барабанил по стеклу.
- Моя бывшая жена, - сказал он. - Она была моим другом. И я не взял ее клинок с собой. Просто оставил его в Новосибирске, в пустой квартире, вместе со всеми словами, которые не сказал.
- И что теперь?
- Теперь я пытаюсь вернуть его. Но клинок - это метафора, Лео. Нельзя вернуть метафору. Можно только сделать новую.
Он отвернулся к окну. Я вышел.
На улице дождь превратился в морось. Мелкую, почти невидимую, но она все равно пробирала до костей. Я стоял под козырьком и смотрел на телефон. Открыл приложение заметок. Написал:
«Сессия 2. Доктор Дана. Тремор рук. Опаздывает. Говорит о себе в третьем лице. Ждет сообщения. Папоротник умирает. Возможно, он не лечит людей. Возможно, он просто показывает им, как быть сломанными, и это работает».
Я стер последнее предложение. Написал:
«Мы оба просыпаемся в три часа ночи. В этом есть странный, неправильный уют».
Убрал телефон. Пошел домой.
Вечером я заказал в кофейне Anchorhead не матча-латте, а тыквенный spice. Ненавижу тыквенный spice. Бариста - девушка с пирсингом в брови и фиолетовыми волосами - улыбнулась и сказала: «Вы первый человек за сегодня, кто заказал это без сарказма».
- Я на задании, - сказал я.
- На каком?
- Пытаюсь быть живым. Пока five seconds trial.
Она рассмеялась. У нее была ямочка на левой щеке. Только на левой.
Я взял свой отвратительный тыквенный латте и вышел под дождь. И может быть - только может быть, - я улыбнулся.