Страница 9 из 48
Максим на мгновение задержал взгляд на экране телефона, потом поднял глаза на неё, и его лицо выразило лёгкое, почти комичное замешательство.
«Ты рассказывала, — сказал он мягко. — Помнишь, на второй неделе нашего знакомства, когда мы пили вино на твоей кухне? Ты была немного пьяна и говорила, что в молодости совершала глупости, одну из которых — потеря серёжек. Ты даже показала мне фотографию тех серёжек в телефоне. Я запомнил, потому что они были красивые, с бирюзой. И ты сказала, что они были бабушкины. Адель, ты правда не помнишь?»
Она прикусила губу. Она не помнила. Совсем. Она помнила тот вечер, когда они сидели на её кухне, и она действительно была уставшей и немного пьяной. Но она не помнила, чтобы показывала ему фотографию серёг. Может быть, она показала? Может быть, она была слишком расслаблена, чтобы контролировать свои слова? Она начала сомневаться в собственной памяти, и это было самым страшным. Она всегда гордилась своей цепкой памятью, своей способностью удерживать детали. А теперь она чувствовала, как реальность ускользает от неё, как песок сквозь пальцы.
«Ладно, — сказала она, убирая телефон в карман. — Наверное, я забыла. Ты прав, я тогда выпила больше обычного».
«Ты просто устала, — ответил он, подходя к ней и кладя руки на её плечи. — Ты носишь под сердцем нашу малышку, ты работаешь, пишешь. Твой мозг бережёт энергию для важного. Ты не обязана помнить всё. Я помню за нас двоих».
Она улыбнулась, но улыбка была натянутой, как резинка, которую вот-вот порвут. Внутри неё закипало что-то новое — не просто тревога, а глухое, упрямое недоверие, которое она пыталась задавить, но оно не поддавалось.
Она стала замечать за собой, что чаще смотрит на него в те моменты, когда он не видит. Наблюдает за его лицом, за его руками, за тем, как он двигается по дому. Она искала что-то — не знала, что именно, но искала. Может быть, тень лжи, может быть, трещину в его идеальном фасаде. Но он оставался всё таким же внимательным, заботливым, любящим. Он готовил ей завтраки, водил на прогулки, помогал надевать сапоги, когда снег был глубоким. Он был идеальным мужем — слишком идеальным, чтобы быть настоящим.
В середине января случилось то, что перевернуло всё окончательно.
Они сидели в гостиной, и Аделия читала старые письма, которые нашла в коробке на чердаке — письма от её матери, написанные ещё в те времена, когда они ссорились из-за её выбора профессии. Её мать, строгая женщина из советской закалки, не понимала, зачем дочери писать книги о чувствах, когда можно было пойти в нормальную профессию, например, в бухгалтеры. Они ссорились по телефону, письмами, и однажды Аделия, будучи совсем молодой, написала матери длинное, колкое письмо, в котором обвинила её в том, что та не верит в неё и никогда не верила. Это письмо было болезненным, и она удалила его из всех архивов, как только они помирились.
Она перечитывала его сейчас, и слёзы наворачивались на глаза. Она не хотела, чтобы Максим видел эти письма, но он вошёл в комнату и, как обычно, подошёл к ней сзади, чтобы обнять.
«Что ты читаешь? — спросил он, заглядывая через плечо. — А, письма от мамы. Ты ссорилась с ней из-за книги, да? Она говорила, что психология — это не серьёзно, что тебе нужно найти нормальную работу. Я помню, ты рассказывала, что она сказала тебе фразу, которая тебя ранила: "Никто не будет читать твои книжки, потому что ты пишешь о том, чего сама не знаешь". Ты тогда очень переживала. Это было сложное время для тебя».
Аделия медленно закрыла папку с письмами и повернулась к нему. Она смотрела на него долго, пристально, стараясь увидеть что-то в его глазах. Внутри неё всё заледенело.
«Максим, — сказала она тихо, и её голос звучал ровно, но с металлическим оттенком. — Эта фраза не была сказана вслух. Моя мама не говорила этого. Я написала это в своём дневнике. В том самом дневнике, который я сожгла двадцать лет назад. Это моя мысль, которую я записала тогда, когда ненавидела мать за её слова. Никто не знал об этом. Никто. Я не говорила тебе этого. Ты не мог это прочитать. Ты не мог это знать».
В комнате повисла тишина, такая глубокая, что было слышно, как за окном падают снежинки, мягко касаясь стекла. Максим стоял неподвижно, и его лицо не изменилось ни на миллиметр. Он смотрел на неё с той же тёплой, заботливой улыбкой, но в глубине его глаз промелькнуло что-то — тень, которую она не могла опознать. Может быть, страх. Может быть, сожаление. А может быть, она просто хотела это увидеть.
«Адель, — сказал он, и в его голосе появилась мягкая, успокаивающая нотка, которую она уже начинала ненавидеть, — ты не помнишь, но мы говорили об этом. Когда мы первый раз поехали в Суздаль, ты рассказала мне о своих отношениях с матерью. Ты сама привела эту фразу. Ты сказала, что в дневнике написала это и потом ненавидела себя за это. Ты сказала, что это была твоя самая большая ошибка. Ты просто забыла, потому что тогда много говорила. Я помню, а ты — нет. Это нормально, это не страшно».
Она смотрела на него и чувствовала, как внутри неё поднимается что-то горячее, почти яростное. Она точно помнила, что не рассказывала ему про дневник. Она никогда никому из близких не рассказывала про этот дневник. Он был её единственным секретом, который она унесла с собой в могилу, как думала. И теперь этот секрет лежал перед ней, обёрнутый в слова мужа, который утверждал, что она сама ему его открыла.
«Ты лжёшь, — сказала она, и голос её дрогнул. — Я не рассказывала тебе про дневник. Я не рассказывала тебе про Питер. Я не рассказывала тебе про Сетона-Томпсона. Ты знаешь о моей жизни всё, и я не понимаю, откуда. Это не случайность, Макс. Это что-то другое. Я хочу знать правду».
Он подошёл к ней, сел на корточки перед ней, взял её руки в свои. Его ладони были тёплыми, и она чувствовала, как он поглаживает её костяшки — нежно, успокаивающе.
«Адель, милая, — сказал он, и в его голосе звучала такая искренняя боль, что ей стало почти стыдно за свои обвинения, — у тебя гормоны, ты беременна, ты устала. Ты начала подозревать меня в том, чего нет. Я люблю тебя, я никогда не сделаю тебе больно. Если ты не помнишь, как рассказывала мне эти вещи — это значит, что ты устала. И это нормально. Но не позволяй своей усталости разрушать нас. Пожалуйста».