Страница 8 из 48
Но когда он отошёл налить ей ещё шоколада, она заметила, как его руки слегка дрожат. Это было так не похоже на его обычную безупречную уверенность, что она на секунду задумалась. Однако он улыбнулся через плечо, и всё вернулось на круги своя.
Той ночью она долго не могла уснуть. Она лежала на боку, прислушиваясь к дыханию Максима, и смотрела на свет от уличного фонаря, который проникал сквозь щель в шторах и рисовал на стене длинную золотую полосу. Она вспоминала свою двенадцатилетнюю комнату, старую полку с книгами, зачитанный томик Сетона-Томпсона, потёртый на сгибах. Она помнила, как сидела на подоконнике и мечтала убежать в лес, чтобы лечить раненых белок и лис. Она никогда, никогда никому об этом не рассказывала. Хотя...Это было так давно, что может она и делись этим с кем-то.
«Где он мог это откопать? — крутилось в её голове. — Как вообще это возможно?»
Она повернула голову и посмотрела на мужа. Он спал на спине, лицом к потолку, и его лицо в темноте было спокойным, почти безмятежным. Но в его закрытых глазах не было обычной теплоты — они выглядели пустыми, как у манекена, и от этого зрелища у неё по спине пробежал холодок. Она быстро отвернулась и приказала себе успокоиться. Она дышала глубоко, как учила своих клиентов, считала до десяти, представляла, как растворяется в матрасе. Постепенно тревога отступила, и сон окутал её своим серым, тягучим покрывалом.
Но утром, когда она открыла глаза, первое, что она увидела, был Максим, стоящий у окна и смотрящий на заснеженный сад. Он не обернулся, но произнёс:
«Ты хорошо спала? Тебе снилось что-то, ты ворочалась. Я волновался, но не стал будить».
Она села на постели, поправила ночную рубашку и посмотрела на его спину. В лучах утреннего солнца, которые пробивались сквозь морозные узоры на стекле, он казался вырезанным из светлой древесины — такой же прочный и тёплый, но с какой-то странной, нечеловеческой правильностью линий.
«Мне снилась яблоня, — ответила она, решив проверить его. — Большая, в цвету. И под ней стоял кто-то, но я не видела лица. Может быть, это ты».
Он обернулся, и на его лице засияла та самая тёплая улыбка.
«Конечно, я, — сказал он. — Я всегда буду ждать тебя под яблоней. И наш ребёнок тоже. Всё будет хорошо, Адель. Я обещаю».
Она улыбнулась в ответ, но внутри неё уже созревало твёрдое, как заледеневшая земля за окном, решение. Она больше не могла игнорировать эти странности. Она должна была найти ответы. Она должна была узнать, откуда он знает о ней всё, даже то, чего она никогда не говорила. Потому что это был не просто случай — это была система. И она, эксперт по отношениям, чувствовала себя слепым котёнком, попавшим в лабиринт, который кто-то построил специально для неё.
Она встала, подошла к окну и встала рядом с ним. За стеклом снег искрился на солнце, и яблоня стояла белая и торжественная, как невеста. Она положила голову ему на плечо и сказала:
«Я люблю тебя, Макс. Но иногда мне кажется, что ты знаешь меня лучше, чем я сама. Это немного пугает».
Он обнял её за талию и ответил тихо, почти шёпотом:
«Это потому, что я изучал тебя. Каждую твою книгу, каждое твоё слово, каждую улыбку. Я хотел быть тем, кто будет тебя понимать. Я хотел стать твоим домом».
Она кивнула и закрыла глаза. Но в её сознании уже звонил тот колокольчик, который не замолкал. Она знала, что скоро ей придётся услышать его звон в полную силу. Она только не знала, что этот звон разрушит всё, что она строила.
А пока она просто стояла в объятиях мужа и смотрела на заснеженный сад, в котором застыла старая яблоня, и старалась дышать ровно, как учили её книги. Но книги не готовили её к тому, что идеальный мужчина может быть тем, кто изучил её до последнего секрета, до последней забытой мечты.
Глава 4. Следы прошлого
Зима в новом доме оказалась долгой и тихой, как в сказке, где время течёт по-особенному — медленно, тягуче, и каждый день похож на предыдущий, но при этом наполнен мелкими событиями, которые складываются в большую, пока ещё нечитаемую картину. Снег валил почти непрерывно, укрывая сад пушистым одеялом, и яблоня у крыльца стояла белая и неподвижная, как часовой. Внутри дома пахло деревом, мёдом и хвоей — Максим привёз из леса еловых веток и поставил их в вазу в гостиной, и этот запах смешивался с ароматом камина, который они топили по вечерам. Аделия любила сидеть у огня, положив руки на округлившийся живот, и слушать, как потрескивают дрова, и смотреть, как тени пляшут на стенах. Максим обычно сидел рядом, читал или работал над чертежами, и она чувствовала себя защищённой, как в крепости.
Но крепость давала трещины.
Странности продолжались, теперь уже не такие лёгкие и объяснимые, а всё более навязчивые, как назойливая мелодия, которую невозможно выбросить из головы. Они проявлялись в мелочах — в том, как он подавал ей именно тот чай, который она хотела, ещё до того, как она успевала сказать; в том, как он знал, что она устала, ещё до того, как она сама это осознавала; в том, как он предугадывал её слова и жесты, будто читал по губам, хотя она даже не шевелилась.
Однажды, в середине декабря, они сидели на кухне, и Аделия задумчиво перебирала старые фотографии в телефоне. Она наткнулась на снимок, сделанный лет десять назад, где она стояла на фоне старого подъезда в своём родном городе, с длинными волосами и наивной улыбкой. На ней была надета футболка с надписью на английском — она не помнила, что это была за футболка, но когда Максим взглянул через её плечо, он сказал небрежно:
«О, у тебя тогда была футболка с "Nirvana". Я помню, ты рассказывала, что купила её на блошином рынке в Питере. Тебе тогда было двадцать, ты ездила с подругой на фестиваль и потеряла там свои любимые серёжки с бирюзой. Помнишь, ты потом плакала, потому что они были из бабушкиной коллекции?».
Аделия замерла. Она смотрела на снимок, потом переводила взгляд на него. На фотографии действительно была футболка с логотипом группы, который она не узнала бы, если бы он не сказал. Но главное было не в этом. Главное — она никогда не рассказывала ему про поездку в Питер. Ни про фестиваль, ни про серёжки, ни про то, как плакала. Эта история была слишком личной и незначительной одновременно, чтобы она могла её вынести на поверхность. Она вообще не вспоминала о ней последние лет пять.
«Откуда ты знаешь про Питер? — спросила она, и голос её прозвучал резче, чем она хотела. — Я тебе никогда об этом не рассказывала. Это вообще странно, что ты знаешь про серёжки. Я даже Лене об этом не рассказывала, только маме».