Страница 7 из 48
Осенью, когда листья начали желтеть и воздух стал прозрачным и прохладным, они решили переезжать. Их квартира в центре, которую Аделия так любила за её старые лепнины и высокие окна, теперь казалась им тесной, шумной и слишком городской. Она хотела, чтобы ребёнок рос в тишине, среди зелени, чтобы по утрам слышал пение птиц, а не гудки машин и звон трамваев. Максим поддержал её с таким энтузиазмом, что она даже удивилась — он сам нашёл дом, сам договорился с риелтором и привёз её на просмотр в тот день, когда небо было серым и моросил мелкий дождь.
Дом стоял в часе езды от Москвы, в старой деревне, почти заброшенной. Рядом не было соседей — только поля, уходящие до самого горизонта, да редкие берёзовые перелески, которые уже начинали желтеть. Дом был двухэтажным, из красного кирпича, с зелёной крышей, местами облупившейся, и большими окнами, выходившими на сад, который зарос дикими яблонями. Когда они подъехали, дождь перестал, и из-за туч выглянуло солнце, осветив мокрую траву и старую яблоню у крыльца, на ветвях которой висели маленькие, ещё зелёные плоды.
«Она цветёт весной, — сказал Максим, кивая на яблоню. — Я проверял по документам. Здесь уже лет пятьдесят растёт этот сорт, говорит, яблоки сладкие, с медовым привкусом. Я подумал, что ты оценишь».
Аделия вышла из машины, надела лёгкое пальто и медленно пошла по влажной траве к крыльцу. Дом казался ей старым, мудрым, словно он помнил чьи-то детские шаги и чьи-то смехи давным-давно. Она провела рукой по шершавому кирпичу и почувствовала, как внутри разливается странный покой, как будто она вернулась туда, где когда-то уже была.
«Ты как будто прочитала мои мысли, — сказала она, обернувшись к Максиму. — Я хотела именно такой дом, старый, с историей, с яблоней. Я даже не говорила тебе об этом».
«Ты писала в одном из своих постов три года назад, — ответил он с лёгкой улыбкой. — Ты упоминала, что мечтаешь о доме с яблоней и с окнами в сад. Я запомнил. И когда я увидел этот дом, я понял, что он наш. Это не совпадение. Это судьба».
Она кивнула, принимая его объяснение, хотя внутри что-то ёкнуло. Она не помнила такого поста. Она вообще смутно помнила, что писала три года назад. Но он всегда находил логичные объяснения, всегда умел превратить её тревогу в уверенность.
Ремонт затянулся до ноября. Они жили на две квартиры, приезжали на выходные и смотрели, как Максим руководит рабочими, как перекладывает плитку на кухне, как выравнивает стены в будущей детской. Он был перфекционистом до мозга костей: каждый угол должен быть строго прямым, каждый цвет подобран так, чтобы гармонировать с остальными. Он установил тёплые полы, поставил новые окна, заменил старую проводку и сделал камин в гостиной — настоящий, из красного кирпича, с чугунной решёткой. Аделия смотрела, как он работает, и чувствовала гордость за него, но иногда, когда он не видел, она замечала, как он замирает у окна и смотрит куда-то вдаль, и в его взгляде было что-то такое, отчего её покрывала лёгкая дрожь.
Беременность протекала легко. Она почти не чувствовала тяжести, только растущий живот, который она с удовольствием поглаживала по утрам, пока Максим готовил завтрак. Он стал ещё заботливее, ещё нежнее — покупал ей ягоды с рынка, делал смузи, помогал завязывать шнурки на ботинках, когда она уже не могла нагибаться. Он водил её к врачу и не пропускал ни одного УЗИ — сидел в кресле рядом с её кушеткой, сжимал её руку и смотрел на экран с таким выражением, будто видел не просто крошечный силуэт, а целую вселенную.
В ноябре пошёл снег. Он укрыл сад белым покрывалом, и яблоня стала похожа на сказочное дерево из детских книг. Они переехали окончательно, и Аделия проснулась в первый раз в новой спальне, где пахло свежей краской и деревом, и за окном было белым-бело. Она вышла на кухню, где Максим уже разливал по чашкам горячий шоколад, и увидела, как он улыбается ей сквозь пар.
«Ты знаешь, я когда-то в детстве, — сказал он, подавая ей чашку и садясь напротив, — я жил у бабушки в деревне. У неё была такая же яблоня под окном, и каждую зиму она просыпалась под снегом. И я думал, что, если когда-нибудь у меня будет свой дом, там обязательно будет яблоня».
Аделия пила горячий шоколад и слушала. Она любила эти его рассказы о детстве, они делали его более живым, более настоящим. Но потом он добавил:
«Помню, я ещё делал бумажные кораблики и пускал их в ручье, что тёк за огородом. Я тогда читал твоего любимого Сетона-Томпсона, помнишь? Ты говорила, что он был твоим кумиром, когда тебе было двенадцать. Ты даже хотела стать ветеринаром и лечить диких животных. А я в детстве тоже любил животных, но больше — строить им домики».
Аделия замерла. Она не говорила ему про Сетона-Томпсона. Она не говорила ему про мечту стать ветеринаром. Это были самые сокровенные, самые детские и глупые секреты, которые она никогда не выносила на публику, даже в своих книгах. Она никому не рассказывала, что в двенадцать лет запоем читала рассказы о диких зверях и рисовала в тетради волков и оленей. Эти тетради давно истлели в старой коробке, которую она выбросила, переезжая из родительского дома.
«Откуда ты знаешь про Сетона-Томпсона? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я тебе не рассказывала».
Максим на секунду замялся, потом отпил шоколад и пожал плечами.
«Ты рассказывала, — сказал он спокойно. — Когда мы гуляли осенью, ты говорила, что в детстве любила животных и хотела их лечить. Я просто вспомнил этого писателя из своего детства, решил, что это совпадение. А, может, ты мне рассказала, а я запомнил. Ты же знаешь, у меня память на детали».
«Я не говорила тебе про писателя. Я вообще никому не говорила про эту мечту», — возразила она, и в голосе её послышались стальные нотки.
Максим поставил чашку, подошёл к ней, обнял за плечи и поцеловал в макушку.
«Адель, милая, — сказал он мягко, и в его голосе зазвучала успокаивающая теплота, — ты переутомилась. У тебя гормоны, работа, переезд. Ты могла забыть. Или я мог перепутать. Мне показалось, что ты говорила, а может, я читал в каком-то старом интервью. Это неважно. Важно то, что мы здесь, вместе, и что у нас будет ребёнок. Ты счастлива, правда?»
Она смотрела на него, и его глаза смотрели на неё с такой искренней, почти болезненной нежностью, что она не могла не поверить. Она кивнула, позволила ему обнять себя крепче, и шоколад в чашке уже остыл, но она не заметила. Она чувствовала, как его руки гладят её плечи, как его дыхание касается её волос, и думала: «Наверное, я переутомилась. Гормоны. Глупое воображение. Он же мой муж, он любит меня. Он не стал бы врать».