Страница 46 из 48
«Адель, я видел твой ответ. Ты была потрясающей, честной, сильной. Я горжусь тобой. И я хочу, чтобы ты знала: я готов сделать всё, чтобы исправить то, что я разрушил. Я не прошу тебя вернуться сейчас. Я прошу тебя разрешить мне быть рядом. Не как муж, не как любовник, а просто как человек, который готов помочь тебе с ребёнком. Позволь мне быть отцом, даже если ты не хочешь быть со мной».
Она молчала долго, слушая его дыхание в трубке. За окном шёл дождь, и капли стучали по карнизу, отбивая ритм, который успокаивал её.
«Я не готова, — сказала она наконец. — Я не готова видеть тебя, говорить с тобой, думать о тебе. Мне нужно время, чтобы прийти в себя. Мне нужно родить этого ребёнка, понять, кто я теперь, и только потом я смогу решить, что делать с нами. Сейчас я просто не могу. Прости».
«Я понимаю, — ответил он, и в голосе его звучала такая глубокая, искренняя боль, что у неё сжалось сердце. — Я буду ждать, сколько нужно. Но знай: я всегда буду рядом, даже если ты не видишь меня. Я не оставлю тебя, Адель. Я обещаю».
Она положила трубку и долго смотрела на дождь за окном.
Она чувствовала, как внутри неё что-то меняется — не прощение, не принятие, а просто тихое, спокойное понимание того, что жизнь продолжается. Что она продолжается даже тогда, когда кажется, что она закончилась. И что у неё есть ребёнок, ради которого стоит жить, даже если у неё нет сил жить ради себя.
Через месяц она переехала в свою старую квартиру на Пресне, которую сдавала всё это время. Квартира была маленькой и пыльной, но она была её, принадлежала только ей, и в ней не было следов его присутствия. Она провела генеральную уборку, вымыла окна, переставила мебель и почувствовала себя чуточку лучше. Она начала ходить на прогулки, дышать свежим воздухом, общаться с Леной и даже иногда работать над новой книгой — той самой, которую она начала писать ещё в их доме. Теперь она переписывала её заново, потому что старые главы казались ей фальшивыми, как и всё, что было тогда.
Она становилась сильнее. Медленно, с каждым днём, она возвращала себе себя — ту Аделию, которая была до Максима, до его лжи, до его любви. Она знала, что путь будет долгим, и что рубцы останутся навсегда. Но она знала и другое: она сможет пройти этот путь. Ради себя. Ради своего ребёнка. Ради той жизни, которая ждала её впереди, какая бы она ни была.
А где-то там, в загородном доме, который когда-то был их общим, сидел Максим и смотрел на яблоню, на которой уже набухали первые почки. Он знал, что она не вернётся завтра. Он знал, что, возможно, она не вернётся никогда. Но он ждал. Он ждал так, как умеют ждать только те, кто потерял всё, но не потерял надежду. И в этом ожидании была его единственная правда. Его единственное спасение.