Страница 45 из 48
Глава 9. Разрушение
Прошло две недели с того разговора в парке, и за это время мир Аделии успел перевернуться несколько раз, каждый раз оставляя её на новом, незнакомом берегу, где не было ни карт, ни компаса, ни даже самого слабого проблеска надежды. Она жила у Лены, занимая маленькую гостевое комнату с окном во двор-колодец, где даже в солнечные дни царил сумрачный полумрак, и чувствовала себя изгнанницей, которая бежала из собственной жизни, оставив позади всё — дом, мужа, иллюзии. Каждое утро она просыпалась с одним и тем же ощущением: что-то сломалось внутри, и это что-то невозможно починить, можно только привыкнуть жить с этим.
Её беременность, которая протекала так легко и радостно, теперь стала тяжёлой ношей. Врач на очередном осмотре покачал головой, сказал, что стресс вреден для плода, что ей нужно успокоиться, что давление повышено, что она должна лежать и не нервничать. Аделия слушала и кивала, но внутри неё бушевал шторм, который не могли утихомирить ни таблетки, ни травяные чаи, ни тихие уговоры Лены. Каждую ночь ей снились кошмары, в которых она бежала по бесконечным коридорам, увешанным её собственными фотографиями, а за спиной слышались шаги, которые становились всё ближе и ближе, пока она не просыпалась в холодном поту, хватая ртом воздух.
«Адель, ты должна поесть, — сказала Лена однажды утром, ставя перед ней тарелку с овсянкой. — Ты худеешь, и это пугает меня. Ты не только за себя отвечаешь, ты за ребёнка отвечаешь. Он чувствует твоё состояние. Ты должна держаться ради него».
Аделия посмотрела на тарелку, и овсянка показалась ей серой и безвкусной, как вся её жизнь сейчас. Она взяла ложку, сделала глоток и почувствовала, как её снова тошнит — не от еды, а от того, что каждый день приносит новые тревоги.
«Я знаю, — прошептала она. — Я пытаюсь. Правда, пытаюсь. Но я не могу перестать думать о нём. О том, что он сделал. О том, что я не знаю, кто он на самом деле».
«Ты знаешь, кто он, — ответила Лена, садясь напротив. — Ты просто боишься признать, что он тоже человек. Что он совершил ошибку, огромную, страшную ошибку, но он пытался исправить её. Это не значит, что ты должна его простить. Но это значит, что ты не должна мучить себя мыслью, что ты была слепа. Ты не была слепа, Адель. Ты была влюблена. Это разные вещи».
Аделия отодвинула тарелку и подошла к окну. На улице моросил мелкий дождь, и капли стекали по стеклу, размывая очертания домов и деревьев. Ей вдруг вспомнился их дом — тот, который они строили вместе, с камином и яблоней у крыльца. Она представила, как он стоит там один, как ходит по комнатам, которые они обустраивали вдвоём, и чувствует то же самое, что и она — пустоту, которая никогда не заполнится.
В тот же день ей позвонил её издатель. Голос у него был встревоженный, и он сразу перешёл к делу, без предисловий.
«Аделия, у нас проблема, — сказал он, и она услышала, как он нервно перелистывает бумаги. — В интернет просочилась информация о вашей личной жизни. Кто-то написал пост о том, что ваш муж следил за вами годами, и что вы якобы были причиной смерти его брата. Пост стал вирусным. Ваши подписчики в шоке, многие требуют объяснений. Некоторые пишут, что вы лицемерка, что вы учите их здоровым отношениям, а сами живёте в таком кошмаре. Что нам делать? Мы должны дать какой-то официальный ответ, иначе репутация может пострадать».
Аделия замерла, прижимая телефон к уху. Внутри неё всё оборвалось, и она почувствовала, как земля уходит из-под ног. Она не давала никаких интервью, никому не рассказывала о своей ситуации, кроме Лены и Дениса. Но, видимо, кто-то из этих двоих — или кто-то ещё, кто имел доступ к информации, — решил сделать её личную трагедию публичным достоянием.
«Я не знаю, что делать, — ответила она, и голос её дрогнул. — Я не могу сейчас об этом думать. У меня ребёнок, я едва держусь на ногах, а вы говорите мне о репутации?»
«Я понимаю, но это серьёзно, — настаивал издатель. — Вам нужно ответить, хотя бы коротко. Иначе слухи будут множиться. Подумайте об этом, пожалуйста».
Она положила трубку и долго смотрела на экран, на котором высвечивались десятки уведомлений из социальных сетей — подписчики требовали ответов, комментарии множились, и в каждом из них она видела не поддержку, а осуждение. «Как ты могла не заметить?», «Ты же эксперт, как же так?», «Значит, все твои книги — это ложь?» — эти вопросы били по ней больнее, чем любые обвинения Максима. Потому что она сама задавала их себе каждую ночь, и у неё не было ответов.
Она закрыла телефон и села на кровать, чувствуя, как её тело сотрясает мелкая дрожь. Лена, которая слышала весь разговор, подошла к ней и обняла, но даже её объятия не могли согреть тот холод, который поселился внутри Аделии.
«Это пройдёт, — сказала Лена. — Это просто волна, она схлынет, и все забудут. Главное — ты и малыш. Всё остальное не важно».
«Я не знаю, — ответила Аделия, и в голосе её звучала такая усталость, что Лена на мгновение испугалась. — Я не знаю, смогу ли я когда-нибудь оправиться от этого. Я чувствую себя грязной, Лен. Я чувствую, что всё, что я строила, было построено на лжи. И теперь эта ложь обрушилась на меня, и я не могу дышать».
В ту ночь она не спала. Она сидела в темноте, прижав колени к груди, и смотрела на свет уличного фонаря, который проникал сквозь щель в шторах и рисовал на стене длинную золотую полосу. Она думала о своей жизни, о том, как она казалась ей идеальной, пока она не заглянула под крышку. И теперь она видела всё — каждую трещину, каждую тень, каждую ложь, которая была скрыта за красивым фасадом.
На следующее утро она решила дать ответ. Она включила камеру на телефоне, села на кровати, поправила волосы и начала говорить. Она говорила о том, что её личная жизнь — это её личная жизнь, и что она не обязана отчитываться перед подписчиками. Она говорила о том, что отношения — это всегда сложно, и что даже эксперты могут ошибаться. Но главное — она сказала, что не собирается оправдываться за чужие поступки, и что она продолжит писать книги, потому что это её призвание, а не потому, что она сама живёт по учебнику.
Когда она закончила, она почувствовала облегчение. Это был её голос, её слова, её правда. Она не просила прощения за то, что не сделала, и не оправдывалась за то, в чём не была виновата. Она просто была собой — уставшей, разбитой, но не сломленной.
Через два дня ей позвонил Максим. Она не отвечала на его звонки с того дня в парке, но на этот раз она взяла трубку, потому что её преследовала мысль, что она должна сказать ему хоть что-то. Он заговорил первым, и голос его был хриплым и виноватым.