Страница 73 из 82
Князь Долгоруков не встал ему навстречу. Михаил Павлович лишь указал на кресло по ту сторону стола, сложил перед собой ладони и подождал, пока гость сядет. Лицо у государя было мягкое, немолодое, без единой резкой черты, как масляный блин, и не отражалось на нём ровным счётом ничего.
— Тяжёлые времена, Виктор Алексеевич, — начал князь. — Я со всем вниманием слежу за вашим делом.
— Было бы странно, будь оно иначе, ведь дело это возбуждено на вашей земле, Ваша Светлость.
— Оно не возбуждено, — Долгоруков поправил бумаги, лежавшие перед ним ровной стопкой. — Заявление подано в Сыскной приказ. Приказ изучает обстоятельства. Это разные вещи, и я прошу вас не смешивать их даже в разговоре со мной.
Таких людей граф перевидал за годы торга сотнями. Купец, который начинает с уточнения формулировок, набивает себе цену.
— Я ваш подданный, — граф положил ладони на подлокотники. — Я честно плачу вам подати двадцать три года.
— Вы платите подати в казну, — мягко поправил его князь, — как и подобает законопослушному подданному, и казна это ценит.
Ни вражды, ни сочувствия в глазах у Долгорукова не возникло, а лишь спокойный интерес барышника, который смотрит на лошадь, вчера ещё имевшую цену, а сегодня охромевшую. Меншиков всю жизнь смотрел так сам на многих людей с другой стороны стола, и узнал этот взгляд мгновенно.
Его принимали не как подданного в беде, а как рисковый актив с падающей ценой, пока он ещё хоть чего-то стоил.
— Ваша Светлость, — граф подался вперёд, — этот мерзавец Платонов ведь не остановится на мне. Он никогда не останавливался. Он берёт то, до чего дотянулся, а потом идёт дальше, и в Рязани это должны понимать лучше, чем где-либо ещё.
Долгоруков молчал.
Граф знал, куда бить, и знал, почему это подействует. Рязань давно уже не сидела в стороне: с брянской княгиней у Долгорукова, по слухам, шла активная переписка, и всякий удар по Платонову стал в этом доме общим делом задолго до того, как граф явился сюда просителем. Общее дело являлось ходовым товаром, а потому за него не платили. Осталось убедить собеседника, что дело действительно общее…
— Вам ли не знать, — Меншиков смотрел ему прямо в глаза, — как он обходится с чужими родами и крайне достойными людьми.
В кабинете стало очень тихо.
Щека у князя коротко дёрнулась один раз. Он тут же опустил взгляд к бумагам и подровнял стопку, которая и без того лежала ровно.
Карта сыграла. Граф понял это раньше, чем князь заговорил, и ощутил кислое, ничтожное торжество человека, который выиграл ход в разговоре, где проигрывал всё остальное.
Торжество это продлилось ровно до следующей фразы.
— Сыскной приказ изучает обстоятельства, — повторил Долгоруков, не поднимая головы. — Изучение потребует времени, экспертиз, опроса свидетелей, находящихся, к сожалению, вне нашей юрисдикции. Все эти дополнительные расходы ложатся на казну тяжким грузом.
Вот и торг…
Граф знал эту породу, потому что в бизнесе регулярно встречал подобных людей. Сейчас князь ещё четверть часа будет заворачивать цифру в вату, чтобы к минуте, когда её наконец произнесут, она выглядела не платой за услугу, а прискорбной необходимостью, о которой оба сожалеют. Играть в это Меншиков не стал. Тот, кто первым говорит «сколько», слабости не показывает, он просто перестаёт тратить время, а времени у графа не осталось.
Терпения для подобного у Меншикова не осталось.
— Сколько? — просто спросил он.
Князь наконец посмотрел на него.
— Ваши перевалочные базы, Виктор Алексеевич. Четыре под Рязанью, две на Оке. Со складами, подъездными путями и оборудованием.
Меншиков не двинулся.
Базы под Рязанью он поднимал двенадцать лет: выкупал землю клочками у полусотни хозяев, тянул подъездные пути, ставил склады, перекупал у соседей причалы и весовые. В окские, едва приняв дело от отца, он вложил всё отцовское наследство и ещё вдвое сверх того, взятых под залог. Через эти площадки шёл каждый третий грузовик Содружества, направляющийся на восток, и не было во всей его империи ничего, что стоило бы дороже.
— Выкуп, разумеется, оформят как положено, — добавил князь, верно прочитав его молчание. — По оценке княжеских землемеров. Цифра выйдет скромной, и мне бы не хотелось, чтобы вы приняли это на свой счёт: землемеры считают по своим таблицам, а не по вашим книгам.
— Это всё?
— Не всё, — Долгоруков придвинул к нему лист. — Сверху добровольный дар княжеству. От вашего рода, в знак давней связи с рязанской землёй. Сумма проставлена.
Граф взял лист. Цифра стояла в правом нижнем углу, круглая и крайне неприятная, особенно на фоне ареста активов.
Внутри у него всё переворачивалось, и не от суммы, суммы он умел считать в любом состоянии, а от той конторской будничности, с какой его обдирали: ни крика, ни угроз, ни единого слова, за которое можно было бы потом ухватиться. Человек напротив забирал у него дело всей жизни ровным светским голосом, годным для вопроса о здоровье супруги, и попутно, судя по лицу, прикидывал, успеет ли к обеду.
Граф привычно ждал от себя ярости. Поднялась однако пустота, гулкая и ровная, и в этой пустоте очень отчётливо стояла одна-единственная мысль: кричать здесь незачем. Кричал он в последний раз в чужом зале, при толпе свидетелей, и чем это кончилось, помнил дословно.
Меншиков положил лист на стол.
— Ручку не одолжите?..
На той же неделе Сыскной приказ города Рязани отказал Великому князю Платонову в возбуждении уголовного дела.
Постановление писал человек, знавший толк в формулировках, и видно это было с первой строки.
«Признание, положенное в основу обращения, получено при обстоятельствах, исключающих ответственность лица за произнесённые слова: версия защиты об одурманивании либо ментальном воздействии не опровергнута ни экспертизой, ни иными материалами, а бремя опровержения лежит на обвинении. Прочие материалы следствия умысла графа Меншикова не доказывают и указывают лишь на действия третьих лиц. Показания бригадира добыты на чужой территории, при обстоятельствах, проверить которые Приказ возможности не имеет». И всё в том же духе…
Ниже стояла подпись начальника Приказа.
Имя князя в бумаге ни разу не фигурировало.
Через три дня граф снова переступил порог той же приёмной. Копию постановления Меншиков забирал сам, потому что очень уж волновался за результат.