Страница 64 из 82
Он собирался промолчать. Мать разрешила ему именно это, и одна лишь тишина уже была бы победой, негромкой и достаточной. Только, распорядившись собой в первый раз, он вдруг понял, что тишиной не отделается. Смолчать сейчас значило оказать последнюю услугу тем, кто пытался дёргать его за ниточки, отвесить им последний поклон по старой привычке. И он сделал три шага там, где ему позволили один.
С грохотом он положил лист на трибуну, прихлопнув его ладонью.
— Боярина Толмачёва этой ночью убили люди князя Дашкова, — голос у Петра сорвался на середине, но он договорил. — Те, что привезли меня сюда. Я видел это своими глазами.
Он перевёл дыхание.
— Этот лист писал не я. И всё, что делается здесь от моего имени, делается без моей воли.
Дальше он не пошёл. Этой ночью княжич не отрёкся от отца и не признал правоту матери, до этого ему предстояло ещё дожить и дорасти. Сломалось одно — его согласие быть послушной чужой воле вещью. Этого хватило, чтобы у государственного переворота не осталось даже ширмы, за которой можно было бы спрятаться.
Двери грохнули в последний раз. Подполковник Бражник, верный себе до конца, ворвался внутрь с остатками полуроты и полез в драку даже теперь, когда это не имело смысла.
Бой Пётр увидел одним смазанным пятном, коротким и почти беззвучным, а когда всё улеглось, подполковник лежал на полу оглушённый, и табельный ствол в его руке был согнут в кольцо. Тех, кто убил Толмачёва, вязали подтянувшиеся люди Платонова, и свидетель их дела стоял тут же, за трибуной, никем больше не удерживаемый.
Пётр остался в пустеющем зале. Впервые за восемнадцать лет он не принадлежал никому. И совершенно не знал, что теперь с этим делать.
* * *
Крах своего замысла князь Дашков увидел с заднего сиденья машины, на маленьком экране магофона. Наследник, его говорящее знамя, отодвинул чужой лист и сказал в камеры то, чего говорить не полагалось, и прямо назвал людей воронежского князя. Роман Михайлович смотрел на экран, и внутри у него всё холодело и одновременно закипало.
— Разворачивай колонну, — бросил он водителю. — Входим в город. Немедленно!
Логики в этом уже не имелось, была лишь паника пополам с жадностью. Законной дороги к трону не осталось, значит, оставалась незаконная — взять Белгород силой, пока Платонов не опомнился, пока не подтянул настоящее войско. Роман Михайлович вцепился в эту мысль, как утопающий в топляк.
Валентина рядом уже всё поняла. Партия, которую она продумывала ход за ходом, аккуратно и втайне, лежала в осколках, и разбил её не враг, а собственный муж, разбил непоправимо. С Архимагистром им было не сладить. Оставалось одно — уходить в Воронеж, немедленно, пока дорога свободна.
— Роман, — она заговорила тихо и очень внятно, — мы проиграли. Всё. Уводи людей. Каждая минута здесь может стоит нам головы. Ты забыл, что
он
за человек?.. Ведь прибьёт и не почешется, это волк в овечьей шкуре.
— Пустое, — отмахнулся Дашков, и в голосе его прорезалась упрямая в своей слепоте нота. — Платонов не станет разворачивать войну за Белгород. Не сейчас. Ему это встанет слишком дорого. Ты сама слышала человека Одоевской.
Она смотрела на мужа и понимала, что переубедить его нельзя. Упёрся рогом намертво. С ним так бывало всякий раз, когда на кону стояла гордыня.
* * *
Вертолёт сел на площадь перед думой, едва я вышел из зала. Я забрался внутрь, велел Галиеву поднимать машину и идти на юг, к предместью: Коршунов доложил, что воронежская колонна разворачивается и всё-таки двигается в город. Спорить с этой глупостью словами было поздно, да и не хотелось.
Через пару минут борт завис над крышами, и я спрыгнул наземь перед самой головой втягивающейся колонны, на глазах у горожан, высыпавших к заборам смотреть, чем кончится эта ночь. Вновь пошёл им навстречу один.
Из авангарда ударил нервный, беспорядочный залп. Пули вязли в воздухе, не долетев, и осыпались под ноги свинцовым горохом. Металл в моём присутствии переставал быть решающим доводом, и объяснять им это второй раз я не собирался. Дальше работал спокойно и без лишних трупов. Стволы головных рот повело дугами, у грузовиков с сухим лязгом вырвало оси, и за несколько минут грозная колонна осела в толпу растерянных мужиков с бесполезным железом в руках. Пяток магов из войска попытались накрыть меня заклинаниями, больше от растерянности, чем осознанно, и оказались отбиты или рассеяны. Второй попытки они не предприняли.
Штабная машина в хвосте попыталась ускользнуть, задом, по переулку. Я поймал её волей и рванул к себе; колёса сорвало с осей, и корпус, скрежеща брюхом по брусчатке, прополз ко мне через полплощади. Дверцу я смял и вырвал в сторону, как крышку консервной банки. Из машины выбралась княжеская чета и принялась оправлять одежду, неспешно, с достоинством, будто их не вытащили силой из смятого нутра машины, а подали им руку у крыльца на званом ужине. Хорошая мина при очень скверной игре.
— Великий князь, — начал Дашков, и голос его дал петуха на втором слове, — моё войско приглашено Боярской думой для обеспечения безопасности выборов.
Я засмеялся. В голос, от души, потому что такой непробиваемой наглости не слышал давно.
— Покажи бумагу, — я ещё не отсмеялся до конца. — Решение думы. С подписями. Нет подписей, Рома, значит, это не приглашение, а вторжение, и называть его будем вторжением. Слушай сюда, повторять не стану. Или ты капитулируешь прямо здесь и подписываешь мир, или я перестаю быть вежливым. И тогда Воронежу подыскивают нового князя.
Валентина шагнула вперёд, заслоняя мужа, и вздёрнула подбородок.
— Вы не посмеете, — голос её звенел от натуги казаться твёрдой. — Не после того, что случилось с Юсуповым. Второй суверенный князь за месяц — этого вам не простят даже те, кто ещё колеблется.
Я повернулся к ней.
И перестал сдерживаться. Пусть посмотрит вблизи, что стоит за моей вежливостью, из чего она сделана и чем подпёрта. Я шагнул ближе, и всё лишнее сошло с моего лица, вся ирония, вся усталость, всё человеческое, чем я привык прикрывать нутро перед этими людьми. Осталась голая, холодная готовность зверя, который слишком давно не ел и которого только что перестали держать на цепи. Я смотрел на неё тем взглядом, что приберегал когда-то для выходящих против меня в поле врагов, за миг до того, как их душа улетала на последний суд.