Страница 39 из 82
Усмехнувшись, я думал о том, что кроме возмездия итальянца за свой задушенный Гильдией проект он наверняка испытывал и радость при мысли о том, что эта разработка спасёт немало жизней и серьёзно обогатит его. С каждой проданной склянки Джованни шёл солидный процент, и справедливость такого расчёта нравилась мне чисто по-человечески. Гильдия, полвека ломавшая чужие жизни ради монополии на спасение, лежала в могиле, а задушенное ею лекарство грузили в обозы ящиками. Лучшей эпитафии для неё я бы не сочинил.
— Теперь о том, чего с линии не видно, — Ягужинская закрыла папку и сложила на ней руки. — Для страны, Прохор Игнатьевич, вы сейчас два разных человека, и трещина между ними после Ракитного стала шире. Для простонародья вы — избавитель от тирана и победитель Абсолюта. А вот ваши враги воспевают историю про безумного завоевателя, и с мёртвым мучеником Юсуповым не поспоришь.
Страх наверху и любовь внизу были двумя разными опорами власти, и я твёрдо знал, которая из них не предаст.
— Публика не запоминает факты, — продолжила она, — публика запоминает историю, в которую факты завернули. Значит, дадим им свою: не зарезанный князь, а спасённая супруга и дети. Ваш антисептик — новое средство укрепить репутацию. У Суворина выйдут сухие цифры: смертность от ран до и после появления Чистеля без единого хвалебного слова — открыто хвалить вас он не может. Листьев соберёт живые истории выздоровевших, у него это выходит без приторности. Веденееву я отправлю в деревню, к первому излеченному ребёнку, в Пульсе такое обожают. Наше же дело — довести человека до лавки. Остальное решит доступность, которой не даст ни одна газета: цена по карману любому подёнщику и обозы до последнего села.
— Сколько до первых плодов? — спросил я.
— Неделя на разгон, Прохор Игнатьевич, — Ягужинская загнула страницу в папке, отмечая себе что-то. — Дальше кампанию потащит сам товар. Лучший агитатор — выживший после ранения сосед. Градскому закажем пьесу, для тех, кто не читает вовсе.
Она перевела взгляд на итальянца и добавила без единой перемены в лице:
— И вот это, к слову, готовый плакат: создатель с флаконом в руках. Конверсию даст лучше передовицы.
Арсеньев с Зарецким переглянулись: технарям от этих слов было ни жарко ни холодно, их война шла на уровне производства. Тем лучше, каждый должен сражаться на своём фронте.
— Кампанию утверждаю, — я поднялся, отодвинув стул, — но за пределы княжеств пока ничего не отправляйте. География поставок — тоже политика. Того, что уже разошлось по Бастионам, достаточно, чтобы спрос там нарастал без нас. Сначала полностью обеспечиваем свои девять княжеств до последнего уезда, следом — пограничье и аптеки соседей. Внутренний рынок важнее внешнего. Действуйте.
Через четверть часа я шагнул в портальную арку Бастиона, а ещё через минуту вышел из московской. На площадке за пакгаузами уже грел двигатели вертолёт до Белгорода.
* * *
В начале ноября князь Вениамин Савельевич Дулов, правитель Иваново-Вознесенска, выехал в рабочую поездку по Коврову и Покрову с визитом, о котором газеты написали бы «торговые переговоры», напиши о нём газеты хоть слово. Предлог был безупречен: лишняя партия армейского сукна да пересмотр расценок на обучение Стрельцов. Истинную цель князь не доверил бы и собственному дневнику: он ехал посмотреть глазами, что сталось с соседями через квартал после присяги Великому князю.
Дулов не любил спешки, потому что та в его понимании была синоним глупости. Текстилем за выучку своих Стрельцов он расплачивался с Угрюмом уже давно и сделкой был доволен, но присяга оставалась товаром иного рода, и щупать его князь предпочитал не спеша.
Содружество тем временем штормило так, что качало и тех, кто стоял на якоре. Великий князь из Пограничья за считанные годы вырос из опального боярина в монументальную фигуру, о которой спорили за каждым столом от Смоленска до Урала. За ним числилось то, чего не отнять: Сумеречная сталь, рельсы от Угрюма до Владимира, по которым уже возили первые грузы, подземный Бастион, суды, выигранные у людей вдвое старше и втрое богаче. И за ним же тянулся кровавый шлейф: убитые или очень вовремя погибшие князья-соперники, разорённые противники, сплетни о скрытом даре менталиста. Успехи молодого правителя были несомненны, и несомненно было то, что вокруг него мёрли враги и гремели скандалы. Половина Содружества его проклинала, половина боготворила, и Дулов до сих пор не определился со своим местом в одном из двух лагерей.
Тряска автомобиля кончилась ровно на границе. Колёса перестали считать колдобины, и под ними потянулся серый монолит без единого шва, гладкий, с пологими водоотводами по обочинам: каменная дорога, о которой ивановские купцы рассказывали князю взахлёб и которой он до сего дня не верил. Дорога не кончалась до самого Коврова, и даже верстовые столбы вдоль неё были тёсаны из того же серого камня. Дулов велел шофёру сбавить ход и половину пути смотрел не в бумаги, а на дорогу по бокам.
В Коврове его встретил князь Иосиф Андреевич Ковров, сухой старик с цепкими глазами оружейника. Дулов ждал вежливой обороны и заготовленных маршрутов, а получил ровно обратное.
— Смотрите, Вениамин Савельевич, всё как есть: хоть цеха, хоть склады, — Иосиф Андреевич повёл узловатой ладонью. — Нам прятать нечего.
По этой открытости князь безошибочно прочёл отмашку из Угрюма: показывайте гостю что пожелает. Вариантов было два. Либо скрывать тут действительно нечего, либо на месте присоединённых княжеств создали великолепную витрину. Так или иначе, смотреть следовало во все глаза.
В мастерских Коврова визжала сталь. Иосиф Андреевич закатал рукава и сам повёл гостя вдоль верстаков. Клинки из Сумеречной стали шли теперь по владимирским стандартам, и старик с ворчливой гордостью показывал инструменты и шаблоны с клеймом Бастиона, по которым проверяли каждый третий клинок.
— По старым лекалам я бы вам, князь, наврал с три короба, и вы бы не поймали, — проворчал оружейник. — С этими не наврёшь: мерка либо проходит, либо нет, а клеймо ставит не моя рука.
Очередь заказов, обмолвился старик, была расписана на полгода вперёд, и половина имён в ней ему самому оказалась в новинку. Дулов слушал и отмечал главное: ковровский князь не сидел почётным пленником возле собственного трона, он был при деле, и это дело его кормило отменно.