Страница 34 из 82
— Генерал Афанасьев слушает гильдию, — Светлана усмехнулась одними губами. — Гильдия кормит войско, войско кормит генерала. Кто кормит, за того и голосуют. Всё как у людей, только с красивыми эполетами.
— А духовенство? — уточнил я.
— Один голос, и он у Клейнмихеля, — фамилию она произнесла без выражения, — если тот станет выдвигаться, или того, на кого укажет граф. У них чтарая дружба с архиереем, ещё с юности. Этот голос не отнять.
Отдельной строкой, вне всякого счёта, Светлана назвала подполковника Бражника. Голоса у того не было, зато именно он фактически руководил самым боеспособным батальоном в полку. Ещё он обладал характером человека, который первым полезет в драку, и помнить о нём следовало не к выборам, а на тот случай, если итоги выборов кому-то не понравятся.
Слушая, я признавал про себя: такой разведки мне не дал бы Коршунов и за месяц работы. Тридцать лет в чужой тени обернулись годами наблюдений, и первую самостоятельную политическую работу в своей жизни эта женщина вела как мастер.
— Теперь о том, что их всех связывает, — Светлана отодвинула чашку с нетронутым чаем. — Те, кто кормился при Николае, боятся не меня. Они боятся ревизии: что я подниму счётные книги и вспомню каждый подряд, каждую подпись и захочу изменить устоявшийся порядок. Каждый из этих родов десятилетиями сидит на своём ремесле: у одного откуп, у другого подряд, у третьего доходная статья и тихая договорённость, о которой вслух не говорят. Порядок сложился давно и всех устраивает, а всякая новая власть первым делом норовит его переписать под своих. Пока они боятся потерять свои кормушки, они стоят одной стеной. Убрать угрозу, и стена рассыплется: каждому есть что терять поодиночке, и каждый предпочтёт сохранить своё, продавая лояльность подороже, а не держаться за соседа. Поэтому я объявлю публично: мести не будет, и заведённого порядка не трону. Ничьих доходов не отниму, схем ворошить не стану, охоты на прежних не устрою.
Решение мне инстинктивно не понравилось, что и озвучил:
— Виновные должны платить по счетам.
— Те, кому было за что, уже заплатили, — она задумчиво провела пальцем по краю чашки. — Люди, что пришли за моими детьми, лежат мёртвыми или сидят под вашим замком, и к ним счёт закрыт. Почти… Будет закрыт, как только вернём Петра. А вся вина остальных в том, что кормились при сильном правителе, а этим грешит здесь каждый до единого. За такое не казнят, Прохор Игнатьевич. Мне нужны их голоса, а не их головы.
Расчёт я признал. Страх ревизии был единственной скрепой, державшей её врагов одним лагерем, и выбить эту скрепу выходило дешевле, чем ломать лагерь целиком.
Под конец княгиня подвела счёт кампании. С купеческой гильдией, со Свечиным и с успокоенными колеблющимися она едва дотягивала до порога большинства голосов, и любые два голоса решали исход голосования.
— Значит, бьёмся за каждый, — подытожил я, поднимаясь. — Дума открывается в десять.
* * *
Документы Светлана подала первой, демонстративно, при свидетелях и под камеры репортёров. Расчёт был прежний, заявленный ещё при подготовке эфира: кто записался первым, тот задаёт тон всей дальнейшей предвыборной гонке, и теперь остальные пойдут против неё, а не она против всех.
Здание Боярской думы встретило нас холодом просторных слабо отапливаемых залов и суетой писарей у регистрационного стола. Я пришёл без охраны: слово, данное боярам, исполнялось буквально, и гвардия осталась далеко от думских дверей. Мне отвели место на гостевой галерее, откуда зал просматривался целиком, и оттуда я смотрел, как секретарь выводит в реестре имя Светланы Юсуповой.
Чернила ещё не успели высохнуть, когда двери зала отворились снова.
В зал вошёл немолодой боярин, осанистый, с видом человека, дождавшегося наконец своего звёздного часа, а на полшага позади шёл Пётр Юсупов. Вошедшего первым я прежде не встречал, зато наперёд угадал, чем ответит зал, и не ошибся: по рядам прокатился гул. Исчезнувший наследник стоял перед думой живой, свободный и в парадном двубортном пиджаке, совсем как взрослый. Журналисты развернулись к нему все разом, как гончие почуявшие след.
— Кто ведёт княжича? — вполголоса спросил я у соседа по галерее, дородного гостя в купеческом кафтане.
— Боярин Толмачёв, Ваше Высочество, — так же тихо отозвался тот, не отрывая глаз от зала. — Из старших родов, при покойном князе был не последним человеком.
Имя это я уже слышал от Светланы, когда она перебирала передо мной тех, кто метил выше своего места. Теперь к имени добавилось конкретное лицо.
Говорил княжич по писаному, это читалось по глазам, сползавшим к листу на каждой длинной фразе, и всё же ненависть в голосе была его собственная, непозаимствованная. Отца его, дескать, оболгали и убили, мать предала род и торгует его именем, а он вернулся за тем, что принадлежит ему по крови.
— Я пришёл вернуть своё! — под конец дал он петуха, и зал ответил вторым валом гула.
Для меня эта сцена закрыла разом два вопроса. Первый, где Пётр, решился сам собой. Второй решила простая дедукция. Чтобы вывести княжича точно во время чужого налёта, требовалось знать об этом самом налёте заранее. Знать заранее мог лишь тот, кто держал своего человека при Петре задолго до той ночи, а совпадение двух операций означало, что последствия пропажи княжича и гнев княгини с самого начала предназначались Свечину, давая Толмачёву время исполнить задуманное. Вчера я искал одного заказчика, а сегодня нашёл двоих, и один из них ещё и подставил другого. Безымянным оставался только некий посредник Вадим, точнее, тот, кто его посылал.
Дальше следовало решить, что со всем этим делать, и решение оказалось из тех, которые глотаешь не разжёвывая, больно вкус горький.
Петру восемнадцать. По законам любого княжества Содружества он совершеннолетний дворянин: сам выбирает, где жить, кому служить и на чьём крыльце стоять, и никакой опеки над ним не существует. Белгород не моя земля, ни власти, ни права задержания у меня здесь нет. За убийство слуги тоже не зацепиться: по здешним уложениям смерть крепостного от руки господина не преступление, а расход, вопрос мелкого штрафа.
Вспомнив, с какими лицами местное дворянство слушало на дебатах правду о покойном князе, я снова ощутил холодное отвращение: сословие ставило Юсупову в вину не саму грязь, которой не брезгуют и они сами, а то, что мертвец подвергся огласке и продырявил дворянскую коллективную броню неприкосновенности и благочестия.