Страница 3 из 82
Опаснее обрадованных недругов оказались те, кого Платонов врагами не считал. Осторожный князь, из тех, что весь век держатся в стороне от чужих свар, досматривал запись и впервые думал не о том, что поделом Юсупову, а о том, что угрюмский государь нынче явился к соседу и зарубил его прямо в доме, а завтра так же легко доберётся и до него самого. Людьми сильнее всякой вражды движет страх за себя, и нейтрально настроенные правители, до сих пор державшиеся поодаль, едва заметно потянулись прочь от человека, посмевшего вот так нагло убить суверенного князя. Ещё не противники, но уже трещина.
В Москве князь Голицын смотрел запись без злорадства и без испуга, взвешивая происходящее. Ставка его на угрюмского самородка принесла плоды с лихвой, спору нет, только союзник окончательно вышел из-под контроля, и это требовалось обдумать заново. Дмитрий прокрутил запись медленно, до последнего кадра, и увидел не катастрофу, а возможный рычаг.
Третье кольцо, последнее и самое тяжёлое, накрыло заграничные территории.
В Риге князь Густав фон Рохлиц учуял поживу первым. То, чем он торговал, деньги в долг и убежище для врагов Платонова, теперь поднималось в цене, а спрос на тихую гавань для оппозиции обещал только расти. Он распорядился готовить дом к гостям.
Поздним вечером того же дня магофонная связь соединила Берлин и Париж. Герцог Габсбург принял вызов у себя, в прусской столице, и, слушая, налил себе коньяку на добрую треть больше приличного. На другом конце, в Париже, герцог Меровинг говорил, как обычно, не в лоб, заходя сбоку и обкладывая суть осторожными словами. Обоим хватило одного взгляда на разлетевшуюся по Пульсу запись, чтобы понять: наступил час, к которому вело всё нарастающее движение. Недавно в Женеве, в снятом для них неким банкиром особняке, они сговорились ждать, пока Платонов сам подбросит им повод. Повод лежал теперь перед ними на экране, в грязи белгородского поместья.
— Вот оно, — уронил Альбрехт в трубку и отставил бокал.
Хильдеберт согласно помолчал. Дальше всё складывалось само. Напуганные правители потянутся хотя бы к разбирательству, и этот дрейф нетрудно подтолкнуть. Собственный вес Берлина и Парижа позволял уже сейчас оказывать на них давление. Для отправки Арбитров не хватало лишь кворума глав Бастионов и весомого повода. Повод теперь имелся. И две машины, внутренняя и внешняя, смыкались сами собой: коалиция Одоевской, спонсируемая ими, даст хаос в Белгороде, кворум Бастионов спустит с поводка Арбитров, и давно назревший вопрос, наконец, решится.
Частная развязка не самого масштабного конфликта в одном дворе обернулась делом всего мира.
* * *
Поздний вечер застал меня всё ещё в Белгороде. Уезжать было нельзя: двор едва угомонился, солдаты дежурили под присмотром, но никому пока не присягнули, младших пристроили в дальних комнатах под охраной, Петра определили под надзор лекаря и Гаврилы. Разгребать предстояло до утра, и только теперь выдалась первая возможность поговорить со Светланой не на бегу.
Мы сидели в малой комнате флигеля, уцелевшей от разгрома, друг напротив друга, и Евсей маячил снаружи за дверью. Оба вымотаны до серости. Я смотрел, как многолетняя выучка держать лицо отпускает княгиню, и под безупречной хозяйкой проступала обыкновенная смертельно уставшая женщина. Носить эту маску теперь было не для кого, и она сползала сама собой.
— Как дети? — спросил я.
— Спят, — она сцепила пальцы на коленях, разняла, снова сцепила. — Миша и Настя долго не могли, но всё же уснули.
Говорить с ней надо было как с равной, без снисхождения и без победного тона. За множество лет с ней, должно быть, впервые говорил человек, не имевший над ней власти, и начать я хотел с того единственного, что ей сейчас важнее всего было услышать.
— Светлана Анфимовна, — я подождал, пока она поднимет глаза. — Вашего мужа я прикончил не из мести и не по расчёту. Он у меня на глазах пытался вас убить, оттого и мёртв. Решал тут он и я, не вы. Не ваш звонок его убил. Запомните это накрепко.
Она вздрогнула, как от прикосновения к ране, и я понял, что попал в точку. Грызло её, похоже, именно это: ей казалось, что своим признанием в эфире она погубила не одного мужа, а весь дом, и кровь теперь на ней.
Поразительно бывает в жизни, как совесть мучает не того человека. Годами этот человек её топтал, унижал и тиранил, а виноватой за всё чувствовала себя она. Долгий страх так и работает: выжигает всякую веру в собственную правоту и приучает заранее считать себя кругом неправым. Я навидался такого у тех, кого ломали годами. Извергу спится спокойно, сомнения достаются жертве. Светлана не перегнула палку, она впервые за все эти годы не смолчала, только и всего, а совесть всё равно требовала с неё ответа: имела ли право, не слишком ли далеко зашла?..
— Я думала… — выдавила она и не договорила.
— Думали зря, — отрезал я. — Вы поступили правильно.
Она опустила голову, посидела молча, и дышать ей, я видел, становилось чуть легче.
Потом она заговорила про Белгород, и тут разговор повернул в сторону, которой я не ждал.
— С армией к утру решать надо, — сказала княгиня, и голос у неё переменился, ушла из него надрывная дрожь, проступило что-то деловое. — Они сейчас стоят, потому что я велела, а к рассвету опомнятся. Старший над ними, полковник Гордей Пафнутьевич, человек Николая до мозга костей, но трус, в драку первым не полезет. А вот подполковник Бражник полезет, этого надо держать крепко. Бояре зашевелятся ещё раньше дружины. Свечин и Толмачёвы давно метили выше, теперь поднимут голову. У Свечина закладные в трёх банках, он на мели и за деньги продастся кому угодно. Толмачёвы кормились с руки мужа и таили на него глухую злобу должника, — княгиня усмехнулась краем рта, невесело. — По Николаю теперь напоказ будут скорбеть громче всех именно те, кто при жизни желал ему скорейшей кончины.
Слушая её, я пересматривал сложившееся у меня впечатление о человеке напротив.
Я приехал сюда вытаскивать сломанную женщину из-под обломков, а передо мной разворачивалась карта белгородской власти, расчерченная изнутри, с долгами, слабостями и застарелыми обидами каждого аристократа. Десятки лет молчаливого наблюдения из угла сделали из неё человека, который понимал здешнюю механику лучше любого моего разведчика. Не жертва, а наблюдатель поневоле, просидевший всю партию у доски и запомнивший каждый чужой ход.
— Стоит ещё учитывать, что младшая сестра Николая замужем за воронежским князем Дашковым, — обронила она вскользь, просто называя родню.