Страница 2 из 82
Её здесь знали. Жена их князя, теперь вдова, хозяйка Ракитного, та самая безупречная княгиня с отточенной улыбкой, которую они десятками лет видели по правую руку Николая. Слушать её они были не обязаны, но приказывать им больше было некому. Хозяин отправился на свой последний суд. Наследник держался за стену, размазывая кровь по лицу.
— Я ваша княгиня, и всё, что тут случилось, видела своими глазами, — продолжала Светлана, и голос её крепчал с каждым словом, будто она сама дивилась, что он не ломается. — Николай искалечил Петра. Меня душил, при детях, на глазах у всей страны. Тихон лежит мёртвый, — она перевела дыхание, и дальше пошло ровнее, твёрже. — Князь Платонов нас спас. Не будь его, лежать бы тут мне, а не моему мужу. Опустите оружие. Я вам приказываю!
Дружина встала. Пегобородый растерянно глянул на тело, на княгиню, на меня, и рука его, тянувшаяся к автомату, опала. По рядам прошло искреннее замешательство. Эти люди боялись хозяина больше смерти, а хозяина не стало, и пустоту разом заполнил голос той, кого они привыкли игнорировать. Кто-то опустил ствол. За ним другой. Стычка погасла, не успев разгореться.
Я смотрел на спину княгини, и в голове рождался вывод, которого я не видел ещё минуту назад. После случившегося Белгород не примет чужого завоевателя, сколько штыков ни выставь, а её послушались с одного слова. Значит, и на трон сажать надо её. Сама она до этого, похоже, ещё не додумалась, но это уже моя забота.
Следом я приставил двоих гвардейцев к Светлане и детям, приказав им держаться рядом неотлучно. Белгородских бойцов нельзя было разоружать в открытую, чтобы не спровоцировать новый конфликт, но и упускать их из виду не стоило. Пусть стоят под присмотром, пока не передумали. Тело Юсупова отнесли на ледник. Брось я его посреди двора, и враги завтра же раздуют байку про глумление над покойником. Петра отправили под охрану: без демонстративных цепей, однако и без единой лазейки, через которую он мог бы ускользнуть. Оставалось связаться с Угрюмом, поднять Коршунова и вызвать подмогу.
Я обвёл двор последним взглядом. Всем, кто противостоит моей реформе, я только что своими руками вручил мученика. Живой Юсупов после сегодняшних дебатов стал для них знаменем никудышным, изверг и самодур, каких поискать. Мёртвый, зарубленный чужой рукой на глазах у всего Содружества, на эту роль подходил куда лучше. Крестовый поход против эгалитаризма теперь повести проще простого, и оратор из мёртвого князя выйдет куда убедительнее живого.
* * *
Запись младшего Юсупова ушла в Пульс кусками и начала расходиться по миру, как круги по воде от брошенного камня. С каждым кольцом ставка делалась крупнее, а лица, склонявшиеся над экранами, холоднее.
В родовом особняке на окраине Белгорода глава одного из крупнейших местных родов отсмотрел запись до конца дважды, не отрываясь, и поймал себя на том, что думает не о смерти. Сюзерена он не оплакивал, мёртвый Юсупов занимал его меньше, чем пустое кресло, оставшееся после него. Наследник опозорен на всю страну, отец прилюдно от него отрёкся, союзников у мальчишки нет. Вдова — никто, тихая тень при покойном муже. Аристократ отставил недопитый чай, побарабанил пальцами по столешнице и прикинул, как отреагирует Боярская дума, если поднять вопрос о выборах новой династии.
Покойник ещё не остыл, а первые рода Белгорода уже прикидывали, на сколько персон накрывать поминки и на сколько — выборы. В хорошем хозяйстве одно от другого не отделяют.
В деревнях вокруг Ракитного запись смотрели с совсем иным чувством. У селянки в избе собралась половина двора, передавали друг другу единственный на всех магофон старой модели, и испытывали люди при этом не радость, а оторопь. Страшного хозяина, который год за годом гнул их в дугу и засевал поле над безымянными могилами, свалили на глазах у всего света, и это оказалось возможным. Кто-то крестился. Старуха в углу беззвучно шептала, утирая глаза концом платка. И ни один из них не назвал бы потом владимирского князя завоевателем. В их памяти он оставался не захватчиком, а тем, кто избавил их от бешеного зверя. К такому клевета не липла.
Второе кольцо разошлось по всему Содружеству, по тем, для кого случившееся было не бедой, а удачей.
В Брянске княгиня Одоевская досмотрела запись с лицом неподвижным, как стоячая вода. Платонова она ненавидела давно и люто: за двоюродного брата, что гнил у выскочки на каторге. Она предлагала выкупить того за значительную сумму, но молодой выскочка отказал. Сквозь эту застарелую злобу пробивался трезвый, холодный вывод. Юсупов из её коалиции выбыл, отмывать его было незачем и невозможно. Зато сами обстоятельства его смерти хорошо ложились ей в руку, превращаясь в оружие, какого ей с покровителями давно не хватало. Не Юсупова теперь стоило защищать, а бить в прецедент. Безумный завоеватель режет независимых правителей в их собственных столицах, сегодня одного, завтра другого. Она потянулась к магофону, прикидывая, кому и в каком порядке писать.
В Воронеже князь Дашков смотрел ту же запись, и в маленьких цепких глазах его не было ни капли скорби по убитому. По самой своей природе Роман Михайлович жил мелким хищником, который всю жизнь подбирал то, что плохо лежит. Однажды он польстился на чужой вертолёт, севший на дозаправку, и едва не остался без свиты. Урок впрок не пошёл. Теперь перед ним лежал не вертолёт, а целое княжество без хозяина, и рассуждал он ровно так же: грех не подобрать, пока плохо лежит. К княжеству прилагался и законный рычаг: жена Дашкова приходилась покойному Николаю родной сестрой. Воронежский князь уже соображал, как первым предъявить права, пока другие медлят, и за кем послать с утра пораньше.
В Астрахани князь Вадбольский, в Калуге княгиня Хилкова и в Рязани князь Долгоруков, идейные противники Прохора, его реформ и любых его начинаний также ожили. Их давно записали в отыгранные фигуры, проповедь о гибели сословий выдохлась, не успев толком начаться, а теперь им разом вернули правоту. Сколько месяцев они твердили, что владимирский выскочка доведёт Содружество до большой крови. И вот, кровь пролилась! Доказывать им больше ничего не требовалось, оставалось воспользоваться шансом.