Страница 24 из 82
Во Владимире меня ждала встреча, которую на фоне белгородских страстей легко было счесть рядовой и отложить до спокойных времён. Три ландграфа с недавно присоединённых земель, плановый смотр новых назначенцев. Только откладывать такие встречи — самый верный способ спокойных времён никогда не дождаться.
Земли мало присоединить. На них надо укрепиться, врасти корнями, иначе первая же буря выдернет всё, что посажено наспех. А тишина и спокойствие, чаще всего оказываются предвестьем урагана, который попросту не разглядели вовремя.
Первым порывом было развернуть вертолёт на Белгород и разбираться по горячим следам. Порыв я придавил. Дела во Владимире ждать не могли, а к пленным и к разорённому Ракитному я всё равно попадал только глубокой ночью, разницы в несколько часов они не стоили. Дети под усиленной охраной, Светлана уже летела к ним. Сначала встреча с ландграфами, а потом — прямиком в Белгород, без ночёвок.
Под винтами уплывала назад спящая страна, и я закрыл глаза, решив в пути поспать и признав для себя это сейчас самым полезным делом.
* * *
Баню в тихом покровском переулке знали немногие, и хозяин её этим дорожил. Вывески над воротами не водилось отродясь. Сруб стоял крепкий, светлый, поверх старого дедовского фундамента, парная была отделана липой, и жар в ней держался ровный, сухой. В предбаннике стоял широкий дубовый стол, глубокие кресла, стопка простыней и войлочных шапок. Ни позолоты, ни рогатых голов или дурацких картин по стенам, зато идеальный пар, и ледяное пиво.
Стол хозяин накрыл не спрашивая: осетровый балык, раки горкой, солёные огурчики, отварная телятина под хреном, запотевший графинчик.
Эту компанию он знал двадцать лет, ещё с тех пор, когда три молодых лейтенанта наскребали на поход сюда вскладчину, а из закуски брали только вяленого леща на троих.
Парились по науке, как привыкли за столько-то лет. Поддавал пар сам Еремей Гордеевич. Размеренно, скупо, выплёскивая ковш точно на середину каменки, меряя температуру не градусником, а чутьем.
Багров хлестал веником азартно, с оттяжкой, как делал вообще всё в жизни. Стрежнев парился основательно, кряхтя, сидел, пока тело и физиономия не станут цвета томата. Пересиживая в парной всех менее терпеливых, что давно уже кидались к ледяной купели, чтобы остудить распаренное тело.
Тела у всех троих были из тех, что напоказ не выставляют. У Ковалёва под лопаткой краснел рубец от осколка, у Багрова через бедро тянулся старый рваный шрам, у Стрежнева на боку белело пятно давнего ожога.
По этим отметинам можно было изучать историю локальных конфликтов за последние десятилетия.
Попарились всласть, а вот после разговор не пошёл.
Говорили, конечно. Про рыбалку. Про то, что зима, судя по рябине, будет ранняя. Только тосты выходили короче обычного, Багров дважды начинал про дела своей дружины и оба раза сворачивал на ту же рыбалку, а Стрежнев больше подливал, чем говорил.
Ковалёв слушал это, а после спросил прямо, как водится у друзей:
— Вы чего смурные, мужики?
Багров со стуком поставил кружку.
— А того, Еремей, что непонятно теперь, — резко сказал он. — Наш ты человек, армейский, либо княжеский?
— Перебрал ты, Тимофей, — осадил его Стрежнев. — Окстись.
Он помолчал, повертел кружку в широких ладонях и добавил сам, мягче, и оттого вышло только тяжелее:
— Ты не серчай, Еремей. Раньше мы с тобой ровня были. А теперь нет. Ты человек государственный, мы — служилые. Своими горестями тебе карьеру портить не хотим. Мало ли как твой князь на это посмотрит. Мы тебе добра желаем.
— О каких горестях речь, Аркадий?
— А то ты сам не знаешь, — Стрежнев поднялся и потянулся за простынёй. — Пойду ещё разок зайду напоследок. Хороший нынче пар.
Разошлись раньше обычного, так толком и не поговорив, впервые за двадцать лет.
Ковалёв остался в предбаннике один. Беды старых товарищей он знал и без их слов. Друзья смолчали не от недоверия, а потому что считали его частью машины, которая переломала их судьбу. Чужим.
Он сам налил себе из графинчика. Выпил, закусил соленым рыжиком.
Назавтра его ждали во Владимире, у Великого князя.
* * *
«Бедному собраться, только подпоясаться», шутила в детстве его мама, и сейчас, собираясь в дорогу Владислав Юшков улыбнулся, вспоминая её слова.
Вызов из Владимира пришёл накануне коротким официальным письмом. В положенный час он сложил бумаги в дорожный саквояж и пошел одеваться.
Князь Тюфякин явился, когда саквояж уже стоял у дверей. Яков Никонорович был по-домашнему, в сюртуке поверх домашнего халата. Одевался, видно, второпях, как услышал про отъезд. Мятое со сна лицо выражало вселенскую тревогу.
— Владислав Евсеич, голубчик, — начал князь от порога, — а зачем, спрашивается, вызывают? Просто так, среди недели? Может, прознали чего? Может, недовольны чем? Али жаловался кто, а мы и не ведаем?
— Плановая встреча, Яков Никонорович. Дела в княжестве в порядке: недоимок нет, дороги чинятся, жалоб на нас во Владимир не поступало. Бояться нечего.
— Оно конечно, оно так… — Тюфякин потоптался, вздохнул и понизил голос до заговорщицкого: — А может, мёда с собой возьмёте бочонок. Али груздочков солёных? Мелочь, а приятно. К столу-то. Оно, глядишь, и помягче примут.
— Груздочков не надо, — терпеливо сказал Владислав. — Обычная рабочая встреча.
Князь покивал, повздыхал и удалился не убеждённым.
Служебный «Муромец», тёмно-зелёный, с суздальским гербом на дверце, ждал у крыльца. В княжествах «встречали по одежке», а автомобиль считали чуть ли не главным мерилом статуса. Вот Великокняжеская власть и расщедрилась для своих ландграфов на служебный транспорт.
Идея сработала во всех отношениях. Могучий «Муромец» легко мог добраться до любого медвежьего угла и в то же время стал предметом восторга и зависти всей местной знати, каждым бликом на своем полированном борту укрепляя вертикаль власти.
Водителя Владислав отпустил ещё с вечера. Водить «Муромец» ему было в удовольствие, а пассажиром в таком дальнем пути ехать скучно. Вождение же отвлекало от мрачных мыслей. Он уже взялся за дверцу, когда его окликнули.
Анастасия сбежала с крыльца простоволосая, в наспех накинутой на плечи шали. Русоволосая, статная, красотой и характером она пошла в мать, не в отца. Щеки её горели на утренней прохладе, а дыхание вылетало паром.