Страница 21 из 82
— Сидите там и не высовывайся! — рявкнул ему Гаврила и закрылся чужим телом от картечи, пущенной из дробовика.
Перелом наступил скоро: против улучшенных гвардейцев у врагов не было ни единого шанса, и больше половины полегло прежде, чем остальные сообразили бежать. Гаврила работал размеренно, без суеты, и эта размеренность пугала чужих сильнее любого крика. Уйти удалось немногим. Кого догнали, тех положили, а двоих взяли живыми, одного даже с целыми руками. Евсей зажимал оцарапанное пулей плечо, кровь текла между пальцев, но он стоял и держал пленного коленом на загривке. Зато трое детей сидели в комнате целые и невредимые, и старший из них всё так же закрывал собой младших, словно бой ещё не кончился.
Скрученный, с заломленной за спину рукой, пленный заговорил сам, не дожидаясь вопросов, лишь бы не добили: за детьми послал их белгородский боярин Свечин. Наёмник божился в том так истово, что Гаврила ему поверил. Имя аристократа он запомнил и коротко кивнул Евсею — этого надо бы сохранить живым и целым.
Гаврила добрался до детской, подступил к подростку и присел на корточки, заглянув в белое от страха лицо. Малыши за спиной Алексея, мальчик и девочка, всхлипывали, вцепившись в его рукава.
— Молодец, — сказал гвардеец просто, — что не растерялся. Теперь сидиьн, пока не позовём.
Алексей кивнул, не найдя слов. Гаврила про себя отметил: из мальчишки выйдет толк, если гувернёры с мамкой не испортят.
Гаврила вытер лезвие топорика о штанину и перевёл дух. Всё крыло они удержали. И тут только дошло до него, что за весь бой в доме не объявился ни один человек из юсуповской охраны. Ни на тревогу, ни на выстрелы, ни на крик никто из них не прибежал. Полтора десятка чужих прошли через ворота, двор и половину усадьбы, и никто их не окликнул. Само собой такое не делается. Кого-то из охраны либо купили, либо запугали до немоты, и позаботились об этом загодя. Чего он не знал — что, удержав одно, оголил другое.
* * *
Покуда в снаружи сражались и гибли люди, Пётр Юсупов ждал в своей комнате, что соседствовала с комнатами его братьев и сестры, у тёмного окна, как ему велели. Он считал удары собственного сердца, а пронзительный шум боя отзывался в нём не страхом, а злым нетерпением. Вот он, его час.
Окно приоткрылось без скрипа. Снаружи стоял охранник — один из тех, что служил его отцу, тот самый, что нынче утром молча принёс ему завтрак и так же молча унёс. Теперь он поманил княжича коротким движением головы.
— Скорее. Времени мало.
Пётр вылез наружу. Тот провёл его по двору, затем нырнул в здание, пустым переходом, вниз по чёрной лестнице, мимо кладовых, к боковой калитке в стене сада. За калиткой в темноте урчал мотор, и две тени в штатском ждали у распахнутой дверцы. Никто не сказал лишнего слова. Княжича втолкнули в салон, машина тронулась без огней и нырнула в темноту, прежде чем в поместье успели сосчитать своих и хватиться пропажи.
* * *
В двух с половиной часах езды от Ракитного, в роскошном особняке на тихой улице, князь Роман Михайлович Дашков принимал белгородских бояр.
Он сидел во главе стола с видом человека, уже примерившего на себя новую корону. Воронежское княжество всегда было ему тесновато, а тут под руку плыло целое — большое, богатое сахаром и хлебом, с заводами и мельницами. Дашков чуял добычу, как зверь чует подранка, и упускать её не собирался. Рядом, чуть позади и сбоку, сидела его жена, княгиня Валентина Борисовна, урождённая Юсупова. Сидела молча, прямая, с лицом спокойным и холодным, и о чём-то размышляла. О чём именно, муж не задумывался; ему довольно было, что супруга при нём и согласно кивает. В больших домах громкий голос и решающий редко принадлежат одному человеку.
— Господа, не будем ходить вокруг да около, — Дашков обвёл бояр широким жестом хлебосольного хозяина. — Белгород осиротел. Кому сидеть на троне? Юсуповской вдове? Так за ней чужак стоит, и не успеете оглянуться — Великий князь приберёт ваше княжество к рукам, а вас, родовитых отправит на каторгу, заменив мужиками, как у него заведено. А моя супруга — Юсупова по крови, родная младшая сестра вашего покойного государя. Трон останется в роду, как ему и положено, только без той грязи, что выплеснули недавно в эфир. Согласитесь, разница есть.
Бояре переглядывались и помалкивали. Дашков принял молчание за согласие и пошёл дальше, понизив голос до доверительного.
— И вот что вам стоит уразуметь, любезные. Платонов — не та глыба, какой себя малюет. Есть люди, и люди немалые, которым его выходки давно поперёк горла. И они уже не сидят сложа руки, — он откинулся в кресле, наслаждаясь произведённым впечатлением. — Я не один пришёл к вам. За мной — сила, перед которой ваш владимирский выскочка скоро окажется голым. Ставить на него — всё равно что грузить добро на тонущую лодку. А кто пойдёт со мной — сохранит и посты, и доходы, и всё, что нажил при Николае Борисовиче. Я не из тех, кто заглядывает в чужие сундуки. В отличие от иной вдовы.
— Складно говорите, Ваша Светлость, и дело-то оно заманчивое, — отозвался наконец старший из бояр и развёл руками. — Однако мы люди простые: пока не видать, чья возьмёт, кланяемся всем поровну. Оно надёжнее. Не одни вы нынче за белгородский стол садитесь, — подтекст был прост: умаслите нас, убедите, что именно вы достойны поддержки.
Это было не согласие, а торг, но Дашков расслышал в нём согласие. Он вообще был щедр на то, чтобы принимать вежливость за покорность. На деле знать раскололась на несколько лагерей: одни и впрямь склонялись к Дашковым, других манил старший Юсупов, чьё первородство перевешивало права сестры, третьи выжидали, чем кончится у Платонова с его вдовой, четвёртые и вовсе мнили себя будущим князем.
Княгиня, меж тем, не спорила с мужем при чужих. Она лишь обронила негромко, будто между прочим:
— Государь мой, ты обещал закрепить за господами их земли и доходы бумагой, за подписью и печатью, ещё до выборов. Не забудь, это важнее половины твоих слов.
— Само собой, само собой, — отмахнулся князь, не заметив, что жена только что подправила ему весь разговор, переведя его с пустого хвастовства на единственный довод, который тут кого-то мог заинтересовать. — О том и речь, господа. Со мной не пропадёте.