Страница 54 из 220
«С 1914 по 1917 год народу в России прибавилось, несмотря на мировую бойню, на восемь миллионов триста тысяч человек. В 1914 году было по переписи 139,3 миллиона человек, а в 1917-м — 147,6 миллиона человек. А теперь посмотрим, что произошло с нашим великим народом за последующие четыре года. Итак, в 1917 году согласно переписи — 147,6 миллиона человек, а в 1922 году — 132,5 миллиона человек. Значит, народцу сократилось на 15 миллионов сто тысяч. Кто эти пятнадцать миллионов? Эксплуататоры? Ничего подобного. Согласно исследованиям в России вместе с семьями было четыре миллиона эксплуататоров, включая и высокопоставленных чиновников. Около двух миллионов из этих привилегированных людей уехало за рубеж. Значит, считай, 10 миллионов погибло людей из народа. Каким образом? Где они погибли? От чего? Гибли на фронтах гражданской войны. Гибли от голода, от болезней, от разрухи, от всего того, что несла революция. Трупы, как пишут очевидцы, валялись на улицах, и никто не обращал на них никакого внимания. Тринадцать миллионов, а на самом деле намного больше, — мертвых! И миллионы искалеченных и духовно измордованных, подавленных и уничтоженных граждан».
А дальше шла совсем свежая запись: «Мы ищем во Всеобщем тайну, как ищем ее в Сталине, а ее там нет. Да, действительно нет. Точнее, эта тайна есть, но она настолько проста, как проста тайна простейших. Вши тоже имеют свою тайну. Они появляются, когда грязь, когда нищета, голод, когда нечистоты и смрад повсюду. Вот так же и то, что сейчас именуется этаким термином «сталинизм». Никакого сталинизма не было никогда и нет. Потому что здесь нет ни теоретического направления, ни великой социальной идеи, ни мысли, способной породить некое движение общества или отдельной его группы, общности. У Сталина не может быть идейных последователей: здесь нечему следовать. Сегодня так много говорят о Сталине — это всего лишь досужие домыслы, что-то вроде склок на завалинке. Есть смысл задуматься, а для чего так много говорят сегодня о Сталине?»
Я закрыл папку и задумался. Я хотел понять ход поисков и размышлений Кособокова.
22
И тут я вспомнил Покровкина, вспомнил и свою вину перед ним, и конфликт, возникший у меня с Бушаловой. Бушалову Кособоков рекомендовал на должность завуча. Это было, когда я сдал директором экспериментальной школы уже в Москве. Кособоков, представляя мне Бушалову, коротко сказал:
— Знает процесс. Активна. Поставит дело.
У Бушаловой муж работал в какой-то торговой фирме, от нее несло французскими духами, и она очень стремилась понравиться. С особенной силой подчеркивала свою преданность Эдварду. Это, по-видимому, ему льстило.
Покровкина я принял на работу вопреки Кособокову. Посмотрев его личное дело, Эдвард заметил:
— На кой черт тебе нужна эта контра?
— Какая контра? Невинно пострадавший. Реабилитирован полностью.
— Есть негласное, а может быть, и гласное постановление, — сказал Кособоков, — люди с судимостью не могут работать в школе.
— Да какая у него судимость! Выступил против лысенковской теории стадийного развития. Генетику защищал. Сам какие-то опыты делал вместе с детьми.
— Вот-вот. Опыты. Антисоветская агитация и измена Родине — это, брат, никакой реабилитацией не смоешь. Давай лучше мы в это дело не будем ввязываться. Достаточно у нас своих проблем. — Кособоков улыбнулся. — А потом ходят слухи, что многие решения двадцатого съезда будут пересматривать.
И все-таки я взял Покровкина. Тут сработали две вещи. Во-первых, моя интуиция. А во-вторых, добрая учительская слава о нем.
Сначала, когда я увидел Покровкина, сердце сжалось: он был худ, глаза слезились, лоб пересекал глубокий шрам. Такое страшило — детям? Ни за что! Когда он вышел, оставив на моем столе личное дело, я долгое время не мог прийти в себя, чем-то он задел меня. Задел не видом своим, а какой-то внутренней силой, которая шла от него.
Я размышлял, и в это время вошла Золотухина, учительница математики.
— Возьмите Покровкина. Василий Матвеевич — золотой человек. По всей области такого биолога не сыскать.
Я созвонился с районным начальством.
— Покровкин? Несколько старомоден, но школу превратит в сад.
Покровкин развернулся в самый короткий срок: зазеленел биологический кабинет, птицы в нем запели, закопошилась вокруг Покровкина детвора. Он умел слушать детей. Умел молчать. Умел рассказывать. В кабинете было так уютно, что не хотелось уходить. А когда наступили теплые дни, Василий Матвеевич с детьми завозил саженцы, разбивал клумбы, готовил почву под грядки, высаживал кустарники и деревья. И хлопот у меня с организацией этих весенних работ — ну никаких! Он только зайдет утречком подписать счета или накладные, или план утвердить, или написанное им распоряжение подписать.
Дети любили Покровкина, то и дело слышно было: «Василий Матвеевич, а мы уже выполнили все. А что еще?» Чем он брал? Покоем. Какой-то беспредельностью. Это слово я у него позаимствовал. Он мог в каждой мелочи увидеть великие космические начала. Листочек, кузнечик, бабочка, божья коровка, стрекоза, одуванчик, стебелек лопушка или осота, камушек, горсть земли, сумерки, рассвет, росинка — все это великий космос, в котором живет беспредельность бытия. А уж человек?! Только мерой человека должен быть не другой человек, и не ты, сегодняшний, а тоже беспредельность, то есть бесконечные возможности, которые заложены в тебе, будущем мужчине или будущей женщине.
В биологическом кабинете властвовал мир тайн. Мир размышления. Жизнь покровкинского кабинета будто противостояла шумливому ритму всей школьной жизни. Здесь никогда не повышали голоса, почему-то все говорили тихо. В толстом блокноте Покровкина отмечались практические успехи каждого из детей: вырастил рассаду, сделал прививку, провел опыт яровизации, хорошо ухаживал за птичками и т. д. У каждого ребенка, этого добивался учитель, был дома живой уголок. Старик умел пробудить в детях истинную любовь к природе. Какая-то особая бережность рождалась у ребят в общении с живыми существами, с растениями.
Василий Матвеевич был строг, редко улыбался, неистово любил природу и книги. Природа, по его мнению, была такой же мудрой, как и человеческая история, запечатленная пером великих мыслителей и писателей. Рассказы о Плутархе, Светонии, Жоресе чередовались у Покровкина с рассказами о Дарвине, Менделееве, Вавилове. Не избегал разговоров о современности. Скептически относился ко всяким новшествам методического плана.