Страница 217 из 220
А я лез, ибо не видел выхода. И Сидоров полез, потому что для себя не видел выхода. Нас не только эта правота объединила с Сидоровым, но и расчетец рискуновский. А этот расчетец состоял в том, чтобы одним выстрелом двух зайцев убить, в данном случае меня и этого Сидорова. Рискунов тогда взял к себе в отдел странного человека по фамилии Протасов. Непонятная фигура вдруг стала пошаркивать по этажам, и действительно он ходил какой-то скучающей походкой, будто плоскостопие у него, и говорил загадками, и вроде бы и на работу не ходил, придет к обеду, а через пару часов может и уйти, ходит по всем отделам, расспрашивает всех, рука об руку по коридорам расхаживает даже с именитыми, все его стали как-то уважать или, точнее, побаиваться, и шептали вслед ему: «Оттуда он…» И ко мне он присосался с вопросиками да с разговорчиками разными. Например, однажды спросил:
— А вас никогда не расстреливали?
Я промолчал. Глупый вопрос. С какой стати меня должны расстреливать, и когда? Во время войны я ребенком был. А следующий вопрос был еще глупее, а он самым серьезным образом, прищурившись, а потом откинув голову назад да судорожно хлебнув воздух:
— И никогда вам уши не надрезали?
Я улыбнулся. Криво, понятно, улыбнулся, потому что слухи к этому времени в Научном Ведомстве стали упорные о нем, о Протасове, ходить.
— Нет, не надрезали, — ответил я, однако спросил: — А вам надрезали?
— Представьте себе, — загадочно отвечал он, снова дернувшись и хлебнув воздух. — Ладно, об этом потом. А сейчас меня интересует такой вопрос: вы хорошо знаете Сидорова?
— Ну как вам сказать?
— Послушайте, что это у вас на рубашке? — вдруг он резко поменял тему разговора. Может быть, потому, что кто-то прошел мимо нас. Мы сидели в коридоре в креслах.
— Где? — как дурак спросил я.
— Ну это же у вас пятно на рубашке! Ну как можно ходить с таким пятном? — Он едва не орал на меня. У меня на рубашке действительно было крохотное пятнышко, даже не пятнышко, а что-то вроде ржавчинки, но рубашка была хорошо выглажена, чистая.
Я пожал плечами. А он вскочил, извинился, сказал что нам надо обязательно поговорить…
Кособоков раз двадцать ко мне подходил:
— Что у тебя с Протасовым? Чего он хочет? О чем он просит написать? Что у тебя за отношения с Сидоровым?
— Да ничего у меня ни с Сидоровым, ни с Протасовым, это просто черт знает что, какая-то несусветная чушь!
— Ты не суетись, если у тебя все чисто, значит, и нервничать не надо…
— И ты туда же…
— А ты знаешь, что Протасов уже дважды разговаривал с Сидоровым и по месту его работы…
Поразительное явление — наш социальный страх. Он овеян ореолом тайны, неприкосновенности! О страхе не принято говорить. Это святая святых общения. Истинный страх глубоко сидит. Это даже дети знают. Одна второклассница написала сочинение про страх, он у нее в пеньке сидел. Прятался. Так вот страх прячется и оттуда, из пенька, движет людьми. Когда его вытащишь — уже не страшно. А Протасов продолжал расставлять пеньки со страхом внутри. И делал он это порой крайне рискованно. Однажды одну сотрудницу, выступившую в мою защиту, он зазвал в кабинет (ему и комнату специальную отвели для бесед!) — и в упор ей:
— Не лезьте не в свои дела. Плохо будет, — и ушел, пошаркивая и улыбаясь.
Он многократно подчеркивал свои связи, как бы невзначай иной раз возьмет да и скажет:
— Я только что был у Ивана Ивановича П., мы вместе пишем с ним работу, вот общая наша публикация, кстати, — и показывал в целлофане оттиск статьи, где рядом с фамилией Протасова стояла еще и фамилия Ивана Ивановича, крупного общественного деятеля и ученого…
Одним словом, он достаточно запугал всех, и никому и в голову не пришло пойти в соответствующие инстанции и сказать:
— Простите, что это за дурак такой нахальный у вас работает? — Они бы определенно ответили:
— Простите, не держим дураков. Нельзя нам с ними. — И это было бы сущей правдой, потому что в тот самый момент, когда и я и Сидоров уже были окончательно доведены до кондиции, вот в эти грустные дни как раз и совершилось возмездие: взяли Протасова. А попался он на изнасиловании десятилетней девочки. Оказалось: никакой он не ученый, не из соответствующих инстанций, а рецидивист с поддельными документами, а принят был на работу по вертушечному звонку, должно быть, сам Протасов и звонил, звонил, разумеется, голосом Ивана Ивановича, а может быть, еще кого-нибудь повыше, звонки, говорят, редко кто перепроверяет, в общем, он, этот Протасов, наделал шороху, не шуму, а именно шороху — и вот беда-то: ни одна душа — ни я, ни Сидоров, ни еще кто не потребовал расследования темных дел проходимца Протасова.
Просто когда его не стало, мы с Сидоровым обрадовались и облегченно вздохнули. А Кособоков меня поздравил:
— Ну и везет же тебе, брат. А я уж думал: каюк…
* * *
Теперь, на похоронах, я смотрел на сероватое лицо Эдварда, на высоко поднятую грудь, и странным казалось, что грудь так высоко поднята, а ноги — будто их отрезали, будто их совсем не было. Может быть, в самом деле их не было. Там, где должны были быть его длинные крепкие ноги, была впадина, накрытая черной материей. Я так толком и не знаю, почему он умер. Говорили: тромб. Сорвался и пошел. А куда пошел, как это происходит, не знаю. Медицину люблю, а ее тонкостями никогда не интересовался. А вот о состоянии его последних мгновений — об этом я порасспросил. Говорят, в одиннадцать часов вечера ушли гости. И он провожал. Сильный, здоровый. Алкоголь? Ни грамма. Пили чай на травах. Травы Эдвард сам собирал на берегах Енисея. Оттуда он и вернулся из байдарочного похода. А когда все ушли, пришел Каспиров. Сколько провел времени Каспиров у Кособокова, никто не знает. Каспиров, говорят, взял какие-то снасти для рыбной ловли и ушел. В первом часу ночи Кособоков кричал в телефонную трубку: «Скорая», умираю!» Его так и нашли с трубкой в руке. Эти его последние мгновения что-то сшибают в моем сознании, жуткая невыносимость подступает ко мне, голова кружится, я отчетливо ощущаю запах сырой штукатурки и слышу эти слова: «Не подняться тебе, старик».