Страница 180 из 220
6
Как научный сотрудник, я стремился не только разработать нечто вроде методик для объяснения трудных литературно-исторических тем, но и дать учителям живой материал, обобщенный в виде кинозаписей уроков, конференций, диспутов, бесед. Я попросил помочь мне в этом Каспирова, воспользовавшись нашими давними отношениями. Впрочем, старик увлекся не меньше моего поисками духовно-исторических начал. Я даже слегка побаивался этого его чрезмерного увлечения. Он следил за каждым моим шагом и нередко подсказывал мне удачные решения той или иной проблемы. Он тоже считал, что я нашел правильный путь соединения исторического и духовного.
Я раздавал детям опубликованные исторические материалы, а затем мы вместе пытались ответить на главные вопросы. Среди них на первом месте были такие: «Почему бывшие революционеры, прошедшие через царские застенки, через пытки колчаковцев и петлюровцев, не выдержали испытаний в сталинских казематах?», «Почему сталинизм так живуч?», «Почему авторитарная сила продолжает удовлетворять людей?», «Что такое административно-бюрократическая система, созданная Сталиным и его окружением?» Эти вопросы волновали нас всех.
Позиция Каспирова стала понятна мне позднее, когда мы однажды разговорились. Его отношение к этому было двойственным: он осуждал злодеяния, с одной стороны, а с другой, оправдывал, как он говорил, «сильную и умную власть вождя». Кособоков же относился к моей затее настороженно-иронически:
— Оx, не тем вы занимаетесь, ребята! Вся эта шумиха нужна, чтобы увести народ от сегодняшних проблем… Поверьте мне!
— А мы как раз и занимаемся только сегодняшними проблемами, — отвечал я. — Даже Валентин Александрович может это подтвердить. Так ведь? — оборачивался я к Каспирову.
— Не совсем так, — уклончиво говорил Каспиров. — Время сейчас смутное. Лучше бы подождать, чтобы оно отстоялось. А вместе с тем ребята растут— ждать некогда, — опять эта двойственность, не поймешь, что думает в действительности.
Руководство школы опасалось, что мы своими занятиями разовьем в учениках что-то вроде экстремистского реваншизма. Но этого мы не замечали. Напротив, ребята трезво и объективно оценивали обстановку двадцатых и тридцатых годов. Они точнее взрослых понимали, что и как происходило в те дальние времена. Почему они все понимали вернее, чем взрослые, было для меня загадкой.
Рогов заметил как-то: дети намного современнее нас.
И это так. Когда я спросил Леню Орлова, почему с родителями или другими учителями они не всегда находят общий язык, он ответил: «Большинство людей старшего поколения считает, что пора остановиться с разоблачением последствий культа личности Сталина. Для нас это звучит так: «Пора прекратить говорить правду. Нельзя до конца доверять». А мы хотим и полной правды, и полного доверия».
«Главное, чтобы не было лжи», — сказал Некалин. И хотя он сказал, казалось бы, обычные слова, ребята как-то сразу ожили, точно Некалин открыл для них какую-то истину. Вообще я замечал, как дети преображались, когда говорил Некалин. Он сумел завоевать их сердца. Они за последнее время сблизились, точно у них была общая тайна, которую надо было тщательно скрывать. Мне казалось, что я не все знаю о Некалине. О его тайнах, его скрытых намерениях. Многое из того, что он делал, я не принимал. Его система физического и духовного закаливания была слишком жесткой. Он практиковал голодания, большие физические нагрузки. Ребята спали на досках, без подушек и одеял, в какие-то периоды не ели сахар, но употребляли соль. В последнее время среди подростков это стало модой.
— Для чего такой перебор? — спрашивал я.
Некалин улыбался. Каспиров возмущенно заметил:
— Рахметовщина.
— Ожидание новых испытаний! — подсказал Рогов. — Что ж, надо быть реалистом. Один чудак вчера на дискуссии прямо сказал: «Все будет еще…»
— И вы готовитесь к новым испытаниям? — спросил я.
— А почему бы и нет? — пожал плечами Орлов.
— Дело не в испытаниях, — возразил Грабов, — а в самопроверке…
— А откуда может взяться в душе чистое, как вы говорите, родниковое начало, если не избавиться от шлаков в нашем организме? — Это Слава Кленов перебил Грабова вопросом.
— Думаю, что это не так, — сказал я. — Очищать тело, чтобы очистилась душа, — эта идея несостоятельна, хотя в ней и нет ничего дурного. Душа набирает новую силу только в битвах социального плана, в битвах за свободу и справедливость.
— Мы этот путь тоже не исключаем, — ответил Орлов. — Больше того, мы разрабатываем программу действий.
Я с тревогой посмотрел на Некалина, и он беспомощно улыбнулся.
— Я не против программ, но я против нелояльных действий, — заметил я. — Есть что-то безнравственное в том, чтобы привлекать к социальной борьбе неокрепшие души.
— Владимир Петрович, вы же противоречите самому себе, — заметил Грабов.
— Противоречу, — ответил я. — Но мое противоречие направлено на поиск меры. Я боюсь что-либо утверждать наверняка. В этом, наверное, и состоит та грань истины, без которой не может быть подлинной борьбы за свободу и справедливость. Эту грань утратили в свое время многие революционеры двадцатых годов, потому и потерпели поражение.
Я говорил путано и сложно, но казалось, что меня дети понимают. Все, кроме Орлова. Орлов спорил, не соглашался, говорил о том, что пора действовать и безбоязненно врываться в жизнь.
Несколько дней спустя он подошел ко мне и спросил:
— А кто был во главе партии до 1925 года?
— Ленин, — ответил я. — А почему ты спрашиваешь?