Страница 18 из 220
Кособоков со всей присущей ему смелостью и решительностью повторил во всеуслышание то, о чем говорил в порядке очередной дезинформации в интимной обстановке:
— Я раньше думал: нужна система и, главное, — суть. Ошибался! Впадал в эмпиризм. Нужна чистая теория. Тоже без сути. Структура, семиотика, семантика, бесконечная вариативность, ряд мер, противоречия, целостность, что угодно, кроме сути, у каждого времени свои повышенные требования, свой язык, главное— конструкция фраз и шампур тоже из фраз, мастерство нанизывания, тиражирования, анкетирования, шантажирования, дезинформирования, стоп! Да здравствуют все, кто выше меня! (Это любимое изречение в кругу близких.)
И признание: «Я их всех вокруг пальца, наступит время, и я вернусь к себе прежнему, вернусь к своей сути, а пока пусть она хоронится в стороне от этого мусора, от этих живых трупов».
Разделавшись со своими главными идеями, Кособоков решительно двинулся в путь (без идей-то легче!). Я и сейчас его вижу бегущим с этажа на этаж, из коридора в коридор, из приемной в приемную, вот они, двери-врата, остановись, прохожий! Отряхни пыль со своих сандалий! О, эти высоченные двери с широкой табличкой, где черным по белому, крупно, емко — там, за дверями решение всех проблем, там, именно там раздаются талоны на истинную жизнь, именно там разрешают дышать полной грудью, разрешают улыбаться, и он, Кособоков, не с пустыми руками переступает порог, нет, наготове улыбка, пружинистый корпус, готовый в любое мгновение согнуться, — во сколько? в три, четыре погибели? — был бы результат, а результат вот он — одержано несколько побед.
Снова засветился он своей яркостью, снова его речи стали волновать доверчивую аудиторию. Но если раньше он брал истинным, то теперь в ход пошли одни суррогаты, правда, весьма и весьма доброкачественные. Не сразу отличишь. Жокеи от науки поговаривали: «Талантлив, но опасен». Впрочем, Эдварду удалось покорить некоторых второстепенных влиятельных лиц, которые, удостоверившись, что он уже без сути, взяли его запасным игроком в свои команды. А главные лица его чурались. Они настороженно наблюдали. Так образовалось некоторое противостояние, впрочем, затянувшееся на многие годы.
Но и в этом противостоянии Эдвард уступил. Он своим трезвым умом понял, что ему открытой щедростью и талантом не взять. Надо снова придумать обходной маневр. Надо немедленно упрятаться за кулисы и счищать свою яркость, свою талантливость и широту — они главная помеха! Надо быть по-настоящему серым — и тогда все пойдет, как надо! Он счищал свою яркость до полного ее исчезновения. Противостоящие ему наслаждались своим превосходством, своей значительностью и своей победой. Кособоков это понимал. И его радовало, что эти противостоящие становятся покладистее. Они стали принимать его в свои ряды. На вторые и третьи роли, разумеется. Эдвард рассуждал: «Другого пути нет. Наука — это не практика. Здесь гибкость нужна».
Не понимал он одного: наука, в которую он входил, не была наукой…
Наука, в которую он входил, была ничем. Здесь не было ни умов, ни теорий, ни систем, ни даже истории проблемы. Она создавалась, чтобы ничего не сказать, ни на чем не держаться, ничего не утверждать. Ее внутренняя пружина — пустота. Должен заметить, что идея полого бамбука, родившаяся в свое время на Востоке, никакого отношения этой науке не имела, ибо эта новая пустота была нацелена только на одно — на рождение новой, более пустой пустоты. Ее главное достоинство — неуязвимость. Поэтому тщательно обтесывались все углы и шероховатости не только теорий, но и их создателей.
Здесь, в Научном Ведомстве, были и свои ОТК (куда и попал Кособоков), где произносились два-три слова: «Надо еще поработать» или: «До пустоты еще далеко», и был конечный оценочный пункт: здесь сидели жрецы-дегустаторы. Они не произносили слов. Они только клевали в сторону разного рода идей. Кособоков рвался в этот высший клан Научного Ведомства.
Это был чисто кособоковский маневр: достичь цели любыми средствами, а затем вершить то, что ему близко и дорого. Он говорил мне, видя мое недоумение:
— Чтобы делать дело, нужна власть. Все в одних руках надо держать, — и он сжимал в кулак свои короткие в рыжеватых волосах пальцы. — А сейчас смотри, что получается. Старики держатся кланом — их не сдвинешь. Их поддерживают. Скажи, пожалуйста, этот Маиров уж совсем на ладан дышит, а пойди тронь его. Не выйдет. А Ларионов? А Григорьев? Он же с Президентом вась-вась. А эта новая генерация? Чего один Рискунов стоит. Я же его ни в грош не ставил. Сопляк. Меня вся страна знала, когда он еще в мэнээсах ходил. Чем взял? Угодничеством. Ловким прохиндейством. Сейчас все регалии получил. Директор. Действительный член. И ничто ему не помеха. Пять жен сменил, три квартиры получил, две службы развалил — все с рук сошло. А хвосты какие у него, брат? Не воевал и был в оккупации, говорят, служил у немцев переводчиком — и ничего, как с гуся вода. Чем берет? Не мог долго понять. А теперь понял. Некоторые говорят: мизантропизмом. Чепуха. Мелочовкой — вот чем берет. Сносками!
— Чем? — переспросил я.
— Сноски умеет делать. Сносочки. И аккуратно. Все источники знает, все буковки подчеркнет, отредактирует, сто ночей будет сидеть, а докопается, у каждого неточность обнаружит. Напечатает что-нибудь критическое? Избави боже. Куда же девает найденные неточности? Отдает начальству. Как материал. На всякий случай. Мне однажды Григорьев проговорился: «Ах, как Рискунов разделал Ларионова! Как разложил! Далеко пойдет. Голова!»
— А у тебя как с ним? — спросил я.
— Как может быть? За него не схватишься. Не поймаешь. Воротит нос — дескать, не наука у меня. А у него наука! Издает свои книжки тиражом в тысячу экземпляров. Полгода лежал на складе тираж, пока сам его не скупил. Вот так. Но он меня меньше всего беспокоит. С ним все же можно найти общий язык. Как и со всякой беспринципной сволочью. А вот Ларионов — это штука. Оброс «лошадками». Вылез в чиновники. Этого трудно сдвинуть. Этот на контакты не пойдет! Догматик!
— Ты же дружил с ним.
— Еще как дружили! Это когда я нужен был. Моя школа и мое имя ему нужны были. А теперь он меня — ни в грош. Вчера на Президиуме разнес мою методику в пух и прах. А все для того, чтобы свою жвачку протолкнуть. Самое грустное, что он, Ларионов, со всеми своими «лошадками» вышел из моей школы. Я его подобрал в свое время и поставил завучем. Он весь мой опыт перенял. Перенял, чтобы испохабить, раскромсать и испечь несъедобный пирог. Ларионов все знает…