Страница 172 из 220
3
Не случайно Кособоков устроил меня не в свой Отдел, а в соседний, который курировал Григорьев. Кособокова и Григорьева объединяла не только общая педагогическая позиция, но и общая практическая база: та самая сосновская школа, в которой я буду вести клубные занятия по «белым пятнам» истории. Григорьев мне сказал:
— В этой школе работают Святко, Некалин и Рогов — ребята с вывертами, но они сумели найти общий язык с Сосновой. Если и ты наладишь с ними добрые отношения, будет неплохо.
Я был поражен: еще недавно Рогов, Святко и Некалин враждовали с Григорьевым, а теперь такой поворот! Я не удержался, спросил:
— Вы изменили к ним отношение?
— Время, батенька, изменило отношение ко всем нам…
— А как вы к Каспирову относитесь?
— К этому безобидному старикашке? На кой ляд он тебе?
— Он прекрасный специалист по кинофото. Мне бы хотелось отснять вместе с ним документальный материал факультативных занятий. Ему много не надо, если есть полставки лаборанта, он согласится вести кружок…
— Если есть полставки, скажи директору, чтобы оформляли…
Григорьев был до предела доброжелателен. Создавалось впечатление, что он любит меня и готов для меня сделать все возможное и невозможное. Сильно, должно быть, прижали Научное Ведомство, подумал я, раз так переменился Григорьев. Что-то сдвинулось в людях. Недавние консерваторы линяли, перекрашивались, становились мягче и добрее. Они несли в себе то измученное прошлое, которое было ими и проклято и воспето. Они лучше многих молодых людей понимали необратимость перемен. Они хотели предложить и развить то из прошлого, что, по их мнению, должно жить. Всматриваясь в Григорьева, Кособокова и даже Каспирова, я понимал, что они не просто образуют клан единоверцев, но они еще и соединяют нас с прошлым, с тем коварным прошлым, с которым мне лично никогда не расстаться.
Это прошлое можно свести на нет, постепенно заменить его чем-то новым, нравственно чистым, перспективным. Как это сделать? Может быть, это была моя основная ошибка, но я шел на мир с ними. Шел на добрые отношения, зная, что они готовы в любую удобную минуту помешать осуществлению моих замыслов. Ход моих рассуждений был примерно таким. По-своему каждый из них был в чем-то когда-то интересен, стремился творить новую педагогику, но обстоятельства складывались так, что они мало-помалу теряли или предавали свой дар, свои убеждения, свои мечты. Иногда в них вспыхивали прекрасные искры творческих замыслов, но опять — таки по разным причинам эти искры гасли, ибо, чтобы сберечь творческие силы, необходимы терпение, мужество, дальновидность, готовность порой отказаться во имя своих убеждений от чего-то. Иногда в них пробуждалась потребность понять и поддержать тех, кто всей жизнью приуготовлен был к педагогическим открытиям, но опять-таки под влиянием разных обстоятельств уступал внешним нажимам — и отступничество приводило к утрате способности творить. Иногда они решительно перестраивались, в срочном порядке меняли взгляды, но их кровные догматические наряды все равно были им удобнее, и очень скоро новые одежды перекраивались, перекрашивались и перешивались по старым образцам, так что и форма и содержание приходили в согласие.
Вот и сейчас мои педагогические противники, как говорят теперь, «пристроились к перестройке», демократизировались, премило улыбаются и даже обнимают и пожимают руки своих прежних противников. Может быть, я в чем-то не прав. Возможно, Ларионов и Григорьев действительно хотят жить по-новому. Только слишком на них давят обязательства. Ну как можно поддержать какого-нибудь Шаталова или Щетинина, когда они уже обещали поддерживать Рискунова и Порхалова?
Помню одно из своих выступлений на Ученом Совете института. Кособоков специально добился того, чтобы мне дали слово. Он сидел рядом с Ларионовым и Григорьевым. Они о чем-то говорили между собой и посмеивались, поглядывая на меня. Их разговор мот быть и таким:
«А зачем ты выставил этого болвана?» — спрашивает Ларионов.
«Пусть пробует, а вдруг что и получится», — отшучивается Кособоков.
«Чужие песни будет петь или что-то свое?» — Это Рискунов язвит.
Рискунов сверкает лысиной, она у него точеная, напомаженная, в обрамлении благородной седины: волосок к волоску. На нем новенький костюм — два ряда каких-то сверкающих пуговиц по четыре в каждом ряду; Рискунов — модник, старый щеголь, одежда, очевидно, прибавляет ему сил, говорят, он ночи не спит, если у кого-то увидит вещичку, какой у него нет. Я просто взрываюсь, когда чувствую его иронически-сытый взгляд.
Пока я выступаю, он бросает реплики типа:
— Хватит летать в облаках! Пора бы и на грешную землю спуститься.
Потом он выступил и говорил о том, что нам (это значит, ему и стране — он знает, что нужно стране!) нужен трезвый реализм, а не высокие несбыточные идеалы. Несбыточными идеалами он называет мою главную идею — идею равного общего и профессионального развития личности.
Как можно спокойнее я отвечал, что сегодня, как никогда, народу нужна педагогика гармонического воспитания, педагогика, основанная на демократических началах, на принципах соединения производительного труда с учением, искусством, физкультурой.
Но в одном месте я не сдержался. Впрочем, могу поклясться, что меня спровоцировали. Это Ларионов с места крикнул:
— Откуда взять время на это ваше всестороннее развитие?
И тогда я стал говорить о том, что весь учебный процесс, все программы надо сократить вдвое, надо выбросить из них весь тот ненужный хлам, который пытаются вот уже много лет удержать определенные лица, надо изменить сам способ преподавания, а новый метод может также дать огромную экономию времени, одним словом, говорил я, нужно современное мышление.
Мне становится горько, когда я все это вспоминаю.
После Ученого Совета подошел ко мне Григорьев. Обнял за плечи и тихо заметил:
— Нельзя так резко выступать, когда по вопросу реформы школы принято восемь постановлений и работает вся страна…
— Во вред работает, — отвечал я, уклоняясь от его объятий. — И игра с новаторами может теперь лишь навредить. Когда настала пора решительных преобразований, накладывать пестрые заплаты на прогнившее рубище — преступление.
— А ведь не унялся. Били-били, а норов не сломали, — вмешался Порхалов. — Мы, печенеги, новые программы делаем, учебники пишем, а он опять бузит…
— Как же можно создавать новые программы, если нет концепции целей и содержания образования, если не определено, чему учить и как учить?