Страница 15 из 220
О методе этом, кстати, в шестидесятые годы был написан писателем Тендряковым роман «За бегущим днем», в котором метод назывался «оргдиалогом». Суть этого метода в том, что все ученики ставились в необходимость работать в паре, в группе и в коллективе: в классе во время занятий стоял невероятный шум, что всегда настораживало инспекторов: как же, беспорядок! Святко превыше всего ставил в науке честность, и потому всегда подчеркивал, что новую систему обучения изобрел не он, а его учитель Александр Григорьевич Сивин и назвал ее талгенизмом — от слова «талант» и «гений». Я когда-то написал в газете о Сивине и тут же получил несколько писем от его учеников, которые рассказывали просто чудеса о Сивине. Сивин сажал детей не лицом к учителю, а лицом друг к другу, чтобы дети могли вести диалог: спорить и задавать вопросы, обмениваться мнениями и взаимно обучать друг друга. На таких занятиях, конечно, всегда шумно, поскольку ученики входят в азарт, повышают голос, жестикулируют и прочее, что и пугало проверяющих: беспорядок. А Сивин отвечал на это замечание философски: «А что такое беспорядок, как не особым образом организованный порядок?..»
Признаюсь, я многому научился и у Кособокова, и у его знаменитой четверки, я позаимствовал и общие и частные их методики и на этой основе выстроил нечто свое, где главным звеном было справедливое устройство педагогического и детского коллектива. Вот вечная загадка школы: как объединить педагогические таланты под одной крышей, под одним началом. Здесь никакие аналоги не подходят: ни идея полководца или режиссера, ни идея управляющего-технократа, ни идея супермена. Здесь речь идет о таком демократическом устройстве, в котором каждый педагог шел бы по линии развития своей индивидуальности, шел не в ущерб другим, напротив — обогащал бы и себя, и коллег, и сам метод общения.
Но какая же это нелегкая задача! Клянусь, но я и двух часов не мог вынести каждого из этой четверки. Они были хороши на расстоянии. Они были великолепны в работе с детьми. Они были гениальны, когда с трибуны рассказывали о своем методе. Но в личном общении — избави бог! Они не слышали других. Они слышали только себя. Стоило хоть в чем-то им возразить, как на вас обрушивались бури гнева. А Кособоков вбирал в себя все их громы, и молнии, и бушующие волны, и метели, и в его присутствии стихали шумные голоса единомышленников.
Так вот, возвращаясь к вопросу о предательстве, к тому фельетону о школе Кособокова, надо еще раз оговориться: четверка славила на все лады своего «командора»: гениальный организатор, единственный в своем роде хозяйственник, дети его любят — где еще сыскать такого! Но этого всего почему-то корреспондент не написал, этак вскользь сказал пару слов о достоинствах экспериментатора, а в основном нажим сделал на беспринципность Кособокова, на нарушения, которые действительно были в жизни школы. И четверка на этот счет сделала несколько заявлений: контингент детей сложный, сто человек с приводами, вот и срывался иной раз директор, бывает, и стукнет, а что касается нарушения этических норм в обращении с чужими методиками — тут, чего греха таить, повинен Кособоков, да с кем не бывает! Четверка жаждала абсолютной чистоты во всем. «А где ее возьмешь в наше время?» — вопрошал Кособоков, именно такие слова и были приведены в статье. Одним словом, именно эта четверка как бы нехотя, а может быть, даже из самых чистых побуждений дала корреспонденту необходимый материал, чтобы правильно повлиять на «командора», чтобы его талант очистился от скверны.
Результат же вышел совсем другой: школу стали ревизовать бесконечные комиссии, и вскоре Кособоков вынужден был уйти служить в Научное Ведомство, где его ждали новые испытания, новые муки и новые просчеты.
7
Своеобразны и типичны просчеты наших отечественных педагогических талантов, искореженных унижением, конъюнктурной суетой, длительным противостоянием и взращенных на настроениях типа шапкозакидательства. И главный из этих просчетов такой: талант, поднявшись на вершину славы, начинает вести себя не соответственно вершине. Он забывает, что высота — это канет между двумя отвесными скалами. Здесь нельзя шуметь, кричать, размахивать руками и ногами и норовить идущего впереди схватить за ногу. А нужно — сосредоточиться на канате, не сбавлять высоты, чтобы не упасть. Кособоков этого испытания не выдержал.
Первым делом он повел войну с академическими старцами, негласным предводителем которых был член Президиума Научного Ведомства Григорьев Николай Матвеевич, искренний и предобрый человек своего времени, засудивший в своё время немало людей, но и кое-кого все-таки спасший, о чем знали все, потому и слава шла о нем, как о высоко порядочном человеке. Он был далек от науки, от культуры, от воспитания. Больше всего в жизни любил женщин и выпивку, разумеется, с хорошей закуской. Блистал на многочисленных банкетах. В молодости, говорят, иногда вытворял несусветное: плясал на столе, изображал дога, для чего становился на четвереньки и кусал чужие ноги, преимущественно женские. Но между тем Григорьева любили как отца, учителя, наставника. Григорьев умел наносить удары противникам. Бил один раз, но так, чтобы наповал. Кособокова же он пожалел, не решился валить. Да и время изменилось. Он его приручил. Взял на большую должность сразу после защиты. Отправил за границу на месячишко. Не куда-нибудь, а в Париж. Кособокову очень понравился Париж. Но сказать, что он любил Григорьева за этот Париж, было бы неверно. Он полюбил старца за его отцовскую любовь к нему. Григорьев видел, как Кособоков схватился с некоторыми старцами. Молчал: пусть потешится. Но однажды сказал:
— Не зарывайся.
Кособоков не послушался и тут же был сброшен с канатов, и Григорьев ему помог подняться.
По-другому складывались у Кособокова отношения с Ларионовым и его группой. Ларионов уже в конце шестидесятых годов подловил Кособокова на его симпатиях к некоторым диссидентам. Кособокова стали вызывать в соответствующие органы. Предупредили. Ларионов тогда был заместителем директора одного из НИИ, он, довольный операцией, посмеивался, и Кособоков понял, кем он был сброшен в очередной раз с высоких канатов своей власти и славы. Ларионов не сам нападал на Кособокова, а натравливал своих приближенных — братьев Цыбиных. Они распускали о нем слухи, громили с трибуны его книги, статьи и концепции, одним словом, Кособокову от них не было спасу. А было ведь время, когда, он и этих цыбиных, и Ларионовых у себя в школе пригрел, дал им возможность поставить у себя эксперимент, защититься и выйти в известные педагоги.