Страница 144 из 220
— Пусть знает, я ему сто раз говорила!
— Ты же его любила?
— Того, кого я любила, нет уже в живых…
Так уж случилось, но мои статьи попали в руки ответственных работников Совмина, которые в то время непосредственно работали над постановлением по совершенствованию трудового воспитания. И меня, к моему великому удивлению и радости, включили в состав комиссии, которая разрабатывала постановление. Конечно же, увольнять сотрудника — участника государственной комиссии, было делом неразумным, поэтому меня снова на неопределенное время оставили в покое. Снова наступила передышка, а за нею последовали и какие-то изменения.
Когда мое положение улучшилось, Кособоков заметил:
— Опять к тебе фортуна повернулась. У тебя вышла брошюрка, подарил бы мне…
Я чувствовал: он хочет помириться со мной. А я не хотел. Но брошюрка была со мной, и я вытащил ее из портфеля…
— Ты уж надпиши…
Не знаю, что во мне взыграло, но мне неудержимо захотелось выразить свое отношение к Эдварду: пусть знает! И я написал, кажется есенинские слова: «Был Пилат и был Иуда, еще тебя недоставало…» Поставил число и расписался.
13
Мы назвали нашу социолого-историческую пьесу так: «Сталин вчера, сегодня, завтра». Конечно же, это никакая не пьеса, а скорее представление философско-психологического плана, в котором может участвовать сколько угодно человек.
Название нашей пьесы не случайное. Сталин дается как бы в трех ипостасях. Первая — отражает ту объективную его деятельность, которая воспринималась народом, как единственно правильная, и единственно возможная. Бухарин в 1925 году набросился на Зиновьева, Каменева, Сокольникова и других, выражая тем самым мысли Сталина: «А что вы, собственно, предлагаете? Какие мероприятия?! Где система ваших мероприятий? У вас нет ничего! Вами поднят великий шум, поставлена на ноги огромная ленинградская организация, а во имя чего?!» И Бухарин доказывает: нету позиции ни у мелкобуржуазной группы, то есть интеллигенции, ни у троцкистско-зиновьевской. Поддерживая доклад Сталина, Бухарин, Томский, Рыков, Каганович, Молотов, Калинин и другие были убеждены в том, что в стране, в партии есть единственно верный курс — это курс, предложенный Сталиным! Впрочем, сказать так было бы ошибкой. Не Сталиным предложен этот курс, а партией! Партия — мозг, душа и тело революционного класса, простите, классов — крестьянства и рабочих в союзе с интеллигенцией. А что касается Сталина, то он — слуга, исполнитель воли народа, большинства. Он днями и ночами не спит. Он беспощаден к врагам революции. И каждый должен быть таким, как он. А еще точнее, он — такой, как все, как каждый простой рабочий.
Вторая роль рисует сталинский характер — жестокий, подозрительный, коварный. Этот второй человек живет напряженной тайной жизнью, постоянно оправдывая свои поступки, даже свою грубость и беспощадность — ведь все во имя партии, во имя торжества ленинизма, во имя революции, иначе зачем ему лично эти бесконечные казни и пытки, лично ему, маленькому скромному человеку, ничего не нужно, кроме серой солдатской шинели и глотка сухого вина к скромной трапезе. И должность генерального ему не нужна, дважды подавал в отставку, не приняли отставки, что ж, пеняйте на себя, буду выполнять волю партии, волю большинства, как выполнял и раньше, никому спуску не дам, не привык вилять, как эти мелкобуржуазные прохвосты, эмигрантишки!
Загадка характера Сталина в своеобразной двойственности: все в нем гласно, демократично, открыто, щедро, добро — и все авторитарно, скрытно, ревниво, злобно. Первый слой его личины — тот, что выносится на люди, а самое ядро души, истинная ее суть — зло — скрыта.
И третья роль — это Сталин сегодня. Это то, что посеяно в наших душах, что произрастает сейчас, то, от чего предстоит долгие годы избавляться.
— Неужели в нас еще живут остатки сталинизма? — спрашивают ребята и прежде всего Леня Орлов.
— А ты тоже сталинист, — отвечает Виктор Грабов. — Ты рвешься к власти, что, не так? Для чего ты рвешься к власти? Чтобы помочь людям?
— Тогда никому и верить нельзя! Даже самому себе нельзя верить! — отвечает Орлов. — Тогда надо принять за основу: нет и не может быть у людей чистых помыслов. Так, что ли?
— Мы как раз в спектакле и должны показать, как этот самый нравственный авторитаризм проявляется и в нашей среде. Мы же считаем нормой издевательство над малышами. Разве ты, Орлов, не пользуешься услугами младших школьников: «Пойди туда, сюда, принеси, подай»? Разве не отвешиваешь им оплеухи, когда что-то тебе не нравится в них?! Это и есть зачатки сталинизма. Я правильно понял вас, Владимир Петрович?
— Модель насилия и вседозволенности одинакова для любого группового общения, я так думаю, — ответил я. — Только масштабы зла разные… Вот об этом мы и должны сказать в спектакле! Вот для чего нам нужен анализ сталинизма! Чтобы увидеть эти разные масштабы зла.
И вдруг неожиданный вопрос Виктора Грабова прямо-таки меня ошарашил:
— Владимир Петрович, а в вас присутствует сталинизм? Вы как сами считаете?
Я замер. Блуждала улыбка на лице Лени Орлова.
После некоторого молчания я сказал:
— Когда я думаю о себе или, если хотите, о своем поколении, то здесь все намного сложнее. Мы возвратились сейчас и к самоанализу, и к совести, и к Достоевскому. Но стали применять эти нравственные категории не к самим себе, а к другим, к историческим фигурам. Вы заметили, как в людях сейчас разгораются страсти и желания во что бы то ни стало обнаружить пороки в других, неважно в ком. Мы готовы перемывать косточки у кого угодно, только бы себя оставить в покое. Мы наслаждаемся своей неприкосновенностью, своей защищенностью, своей возможностью свободно оперировать чужими судьбами. Я боюсь, что и работа нашего историко-психологического клуба сведется к изучению не белых, а кровавых пятен…
— Совсем все запуталось, — отметил как бы про себя Федя Субботин.
— Я поэтому и не тороплюсь винить нынешних сталинистов. Процессы нравственных обновлений проходят крайне медленно. Надо все изучить, все знать, чтобы не наломать дров, чтобы сберечь то, что еще находится в зачаточном состоянии.
«Я — концепция»
(Из исторических исследований Попова)