Страница 143 из 220
— Достаточно, товарищ Костомаров. Вы когда закончите проверку?
— Сейчас к проверке подключились ОБХСС и КРУ, думается, что через месяц закончим.
— Вот тогда и сделаем, товарищи, окончательные выводы.
К удивлению присутствующих, поднялся я. Мне нередко помогала какая-то легкая нравственная сила, я ее иначе и назвать пе могу. Эта сила вдруг рождалась именно конкретной ситуацией. Я попросил слово для справки, этак аккуратно, правда, несказанно волнуясь, заикаясь, достаточно красноречиво заикаясь, что вполне могло сойти и за поведение окончательно перепуганного. Дали слово для справочки. И я сказал:
— Здесь допущена неточность. Незаконных приобретений значительно больше. Станки, оборудование, инструмент, различные приспособления, машины — все это мы достали бесплатно с помощью наших шефов, все эти ценности зафиксированы в отдельных книгах, которые проверяющие лица не приняли во внимание. Здесь также не сказано и о том, что директор Попов недостаточно решительно боролся с хищением, которое осуществлялось в школе с ведома товарища Костомарова. И два слова относительно педагогики. Мы создаем школу, как того требует жизнь, а не ваша схоластическая теория. В свое время пытались уничтожить Макаренко, потом вы объявили прожектером и едва ли не врагом народа Сухомлинского, теперь вы хотите дискредитировать опыт Святко, Анохина, Рогова, Качурина и многих других. Найдется и на вас управа.
Я ушел с трибуны, прежде чем они успели опомниться. Я вышел из зала, а они сидели несколько секунд, не шелохнувшись. Потом не то чтобы закашлял Президент, он поперхнулся.
Мне потом Григорьев сказал (ему, должно быть, понравилось, как я вел себя на Президиуме), так вот Григорьев сказал, что за последние двадцать лет он впервые видел, как Президента вывели из себя.
— Чем же это все кончится? — спросил я.
— Батенька ты мой, здесь нет проблем.
— То есть?
— Никаких то есть. Надо уходить тебе, батенька. На Научном Ведомстве свет клином не сошелся. Поезжай в Лихорадово. Отличное место.
— Я не могу так уйти. Они мне дело шьют.
— Это чепуха. Уйдешь — все забудут.
— Нет, я никуда не уйду сам.
— Напрасно, батенька. Напрасно. — И он поджал губы.
Потом пошли странные и непонятные дни. Меня вроде оставили в покое. Но вокруг меня что-то определенно происходило. Что-то неутешительное, блокадное. Перевели моих помощников.
Я бы не обращал внимания на все эти естественные перемены, если бы противники не посягнули на самое сердце моей работы: под разными предлогами (занято помещение, специальные контрольные и прочие) детей просто не пускали на мои занятия. И наконец настал момент, когда и такая смелая Соснова сказала:
— Не могу больше вас держать под своей крышей. Не будем вдаваться в объяснения: нам надо расстаться.
А дети между тем спрашивали:
— Почему нет занятий? Почему вы не боретесь? Мы знаем, что происходит! Мы не уступим просто так!
Однажды ко мне пришли Леня Орлов и Люда Соснова. Они сказали:
— Мы договорились с Дворцом культуры. Нам предоставляют помещение и сцену.
Я глядел на ребят и был несказанно счастлив тем, что они были со мной, они готовы были защитить и меня и то дело, которое мы с ними начали. Мы перешли во Дворец культуры, и я почувствовал, как оживаю снова.
Я ставил с детьми спектакли, писал новые сценарии, изучал в соответствии с исторической темой пьесы какие-то специальные источники — и эта работа не только меня увлекла, она дала возможность найти выход моим обидам, моему горю.
Нам помогало время. Каждый новый день будто работал на нас.
Наши импровизированные спектакли, собственно их и спектаклями назвать нельзя было, — это были открытые дискуссии по прочитанным текстам, это были размышляющие рассказы о том времени, которое беспокоит каждого гражданина нашей страны.
12
На один из наших спектаклей пришла Оксана. Она прибежала за кулисы, стирая с лица остатки слез. Я еще сомневался, слезы ли это, а она сама призналась: «Растрогалась до чертиков». Она искренне и откровенно попросилась работать в нашем детском театре. Сказала:
— Я хочу вам помочь. Я верю в вас.
Мне очень нужны были такого рода признания. Оксана стала работать, и ее присутствие привносило в наш театр особый привкус свежести, обаяния, теплоты.
Где-то в глубине души я знал, что мне от общения с Оксаной ничего хорошего ждать нельзя, и все же страшно, необъяснимо тянуло к ней. Я думал о ней ночью и днем, я думал о ней каждую секунду. Не мог с нею не разговаривать. И мне безумно трудно было с нею общаться. Как только переставал говорить о рабочих делах, так у меня ничего не получалось. Но зато о спектаклях, о развитии человеческих дарований, о книгах, философии и социологии, о генетике, об искусстве я мог с нею говорить часами, и нам обоим было бесконечно интересно. Она даже сказала: «Этот мир всегда был чужд Эдварду…» При чем здесь Эдвард, думал я, она же с ним давно рассталась. Выходит, нет. У нее были какие-то совершенно непонятные отношения и со Святко. Она с ним то ли заигрывала, то ли впутывала его во что-то, одним словом, он для нее вроде был, как человек про запас. Мне Оксана дала сразу понять, что наши отношения носят особый характер, может быть, непонятный ей до конца. Она сказала с отчуждающей строгостью:
— Постарайтесь не разрушить то, что есть.
Мне ничего не оставалось делать. Я принял ее условия. Она интересовалась, как развиваются мои отношения с руководством института и Научного Ведомства. Она стала моим единственным советчиком в тактике моей борьбы, если мою замедленную агонию можно назвать таким громким словом. Впрочем, я готовился все же к некоторому реваншу. Поэтому и взялся за цикл статей, в которых последовательно рассказал о причинах отставания педагогической науки. Я показывал, как в короткий срок может любой человек овладеть педагогическим мастерством. Анализировал причины, мешающие созданию новой школы. Вот в этих статьях я как раз и разграничил подлинную государственность от мнимой, ведомственной. Я разрушил пресловутые замки с крепостными стенами, выдернул на свет божий всех стражников, охраняющих ведомственные барьеры. Господи, какой же шум поднялся тогда! Президент трижды собирал свой синклит. Но и у меня оказались сторонники. И не только в стенах педагогических ведомств. Газета затребовала обстоятельный ответ в связи с публикацией моих статей. Оксана вела в те дни себя так, будто она одержала десятки побед. Она швырнула на кособоковский стол мои статьи.
— Зачем? — возмутился я.