Страница 137 из 220
«Леонид Орлов. Как удалось прийти к оборотничеству? Как был порожден массовый психоз и массовый конформизм в среде достаточно самостоятельных и творческих людей, мужественных революционеров, прошедших суровую школу тюрем, изгнаний, лишений, невероятных человеческих напряжений? Говорят, что Сталин благодаря своему черному гению всех одурачил, всех обвел вокруг пальца, превратил сначала в марионеток, а затем в жертв — так решить проще всего. Причины все же значительно глубже. Они и в законах групповых социально-психологических явлений, которые подобно морским волнам создавали бури, штили, оттепели, катастрофы, спасали или убивали всех, кто бросался в этот водоворот новой жизни. А не бросаться было нельзя, поскольку буря не спрашивала, хочешь ли ты войти в нее, она настоятельно заполняла все земное пространство, и каждый смертный подобно щепке или доске зашвыривался на разные широты, на разные глубины. Вряд ли можно согласиться с Авторхановым, американским советологом, начертившим схему технологической лестницы, каждая ступень которой становилась гибельной для той или иной партийной группировки, умертвившей своих предшественников и возможных претендентов на власть. Все не так просто. На 25 апреля 1923 года, когда закончил свою работу двенадцатый съезд партии, на этом съезде членами ЦК РКП было избрано большинство сторонников Сталина, среди них в первую очередь надо назвать тех, кто составил на все годы деятельности Сталина его прочное окружение: это Андреев, Ворошилов, Калинин, Киров, Мануильский, Молотов, Микоян, Михайлов, Цюрупа, Орджоникидзе. Позднее из кандидатов в члены ЦК и ЦКК будут переведены в Политбюро Каганович, Куйбышев, Шкирятов. Итак, создана ударная группа. Группа не была группой теоретиков. «Зачем создавать теории?! — возмущался Сталин. — У нас есть великое учение Маркса — Энгельса, есть верный продолжатель марксизма — Ленин, который дал нам навеки новое учение о победе социализма в одной стране, о диктатуре пролетариата в условиях России, о смычке города с деревней, о партийности идеологии и прочее. Мы — солдаты ленинской гвардии, слуги, винтики, добросовестные исполнители. Хватит лозунгов, дискуссий, болтовни! Мы должны научиться работать! Должны, засучив рукава, строить социализм! И всякий, кто нам помешает строить новую жизнь, будет уничтожен. Вот простая формула поведения группы. Единственной. Мощной. Готовой пойти на что угодно, лишь бы защитить партию, ленинское учение, социализм…»
В конце реферата — своеобразная рецензия Кособокова: «К чему же мы придем, если будем настраивать молодое поколение на полное опровержение авторитетов? Нет, надо остановиться. Не нравится мне этот разрушительный настрой Попова, Рогова и Некалина. Нет в этой разрушительности ни мудрости, ни благости. Довольно нам внешних революций. Пора думать о том, как формировать человеческие души…»
И постскриптум: «И все-таки им удалось высечь чудодейственную искру из детских сердец!»
Я всю жизнь сопротивлялся тому, чтобы меня не втянули в узкогрупповую сферу деятельности, где в конечном счете шла борьба не за истину, а за лидерство группы, за власть. Меня и Некалин привлек тем, что, как мне казалось, шел своим путем, защищал те идеи, которые близки были и мне. Я стал всячески поддерживать Некалина и вовсе не потому, что хотел его использовать для достижения своих целей. Напротив, Некалин помогал мне увидеть мои собственные изъяны, и я это ценил. Очевидно, другая установка была у Кособокова. Когда он увидел, что у меня наладились добрые отношения с Некалиным, сказал:
— Держи этого обормота на крючке. Талантлив и может горы свернуть. Соснова вцепилась в него мертвой хваткой и не зря…
У Кособокова была особая теория — гибкой тактики. Эта его тактика предусматривала резкие переориентировки в ценностях, в способах их защиты. Он твердил мне: «Важно не то, что ты защищаешь, а то, как выигрываешь…» Был период, когда он с особенной силой стремился объединить вокруг Григорьева талантливую молодежь. Он мне тогда говорил:
— Сейчас время консолидаций. В одиночку ничего не выйдет. Будем работать на Григорьева, а у него проколов не бывает.
— Создадим свой клан?
— Не юродствуй. Если бы тебя Григорьев не поддерживал ты бы давно уже вылетел в трубу.
— Я уже вылетел.
— Э, брат, не знаешь ты, как по-настоящему вылетают. Даром, что историю изучаешь…
— Хорошо, я буду поддерживать и тебя, и Григорьева, только помоги моей работе.
— Вот это другой разговор.
К сожалению, поддержку найдешь только, если принадлежишь к какому-то клану, группе…
8
А Некалин, оказывается, тоже стремился к созданию своей группы… Когда понял это, я вспомнил и слова Кособокова: «В нем есть люфт ненадежности». Придумал же Эдвард такой оборотик: люфт ненадежности!
Некалин замечал, конечно же, мое некоторое недоверие к нему, и потому, может быть, чуточку презирал меня. А возможно, это презрение вызывалось и другими причинами. Я хоть и был тогда в изгойном положении, но все же печатался, выступал с докладами, читал свой курс в вузе и был кандидат наук. Он смотрел на меня и мне подобных как бы сверху вниз: вы, мол, ученые бездельники, делаете свое грязное дело, а я совсем из другого теста, и нам с вами не по пути. Я ощущал, что какая-то правда была на его стороне. Дело в том, что именно тогда, в семьдесят восьмом году, я твердо решил ни в какие конфликты ни с кем не вступать (пусть хоть лопнут все!), а делать свое дело. Такая моя позиция нередко приводила меня к вынужденному соглашательству, и иной раз было стыдно перед самим собой. Очень скоро я заметил, как от меня мгновенно отхлынули те, кто ратовал за прогрессивные идеи в педагогике. Я ощущал, как теряю позиции, и Некалин однажды заметил, как бы и не обо мне: «И в педагогике наблюдаются сплошь и рядом «обыкновенные истории», когда творческая личность предает себя, и свои идеалы». За Некалиным тогда шли, ему верили, произносили вслед за ним громкие слова: «Оздоровление среды поколения; достичь идеалов; гармония духа и тела; духовная революция…» И все это подкреплялось реальными делами. Кто же он, этот Некалин?