Страница 65 из 72
Агата же продолжала сидеть на земле, пока ее мир неумолимо сужался до проема двери, в котором исчез Юлий. Теперь она могла думать лишь о его широкой спине, пропавшей в темноте дома, и бедной Мэрилин, попавшей в беду, потому что хозяйки не было рядом. Ей хотелось посмотреть на любимицу хоть еще разок. Пусть тело, что вынесет Юлий, будет бездыханным, но Агата должна увидеть его. Она обязана коснуться ускользающего тепла существа, которое подвела, которое обрекла на смерть. По щекам потекли слезы, казавшиеся из-за окружающего жара прохладными. Агата не пыталась скрыть их. Женщина знала: она заслужила каждую каплю горя и не могла просить об искуплении. Оставалось лишь страдать и в мучительном ожидании разрешения умирать снова и снова, пока не послышится звук шагов.
– Чудом не угорела. Забилась, взбалмошная, в угол, боится, трясется вся, а сама ни звука. Еще и руки мне расцарапала! Сразу видно, по чьему подобию воспитана. – Юлий опустился на корточки и передал измазанную шипящую кошку сидящей на земле Агате. Готовая к худшему, она не заметила, как мимо них пробежали пожарные, и даже не сразу протянула руки, непонимающе глядя в свое заплаканное отражение в расширенных зрачках испуганной Мэрилин.
Наконец женщина пришла в себя, забрала кошку и, словно обезумевшая, несмотря на протест животного, осыпала испачканную сажей мордочку быстрыми поцелуями, с упоением вслушиваясь в каждый звук, что издает чумазая пушистая туча с когтями. Они отошли подальше от толпы. У самой дороги лежало дорогое тяжелое пальто и застрявший рукавами в нем пиджак с выделанной атласной подкладкой, которые Юлий скинул на ходу, увидев решимость Агаты шагнуть в пламя. Мужчина непринужденно присел на брошенную одежду, будто они были на пикнике и за их спинами не орудовали пожарные, пытаясь спасти хоть что-то. Бывшая хозяйка книжного магазина, казалось, была совсем не в себе и после вспышки радости и облегчения от встречи с живой кошкой уже не чувствовала ничего, готовая беспрекословно следовать за ним, куда бы ни повел. В конце-то концов, ничего другого ей и не оставалось. Крыша над головой пока была, но все еще горела, а значит, Агате в эту ночь некуда было податься. Она обессиленно опустилась рядом с Юлием, продолжая сжимать в руках Мэрилин, давно позабывшую жизнь на улице и теперь настороженно озиравшуюся.
Через оглушающее сердцебиение, отдающее в виски, она слышала отрывки фраз праздных зевак. Все наперебой обсуждали, как быстро горят книги. Агата же знала, что в лавке осталось еще одно неплохое горючее – ее деньги. Все, что она скопила, что берегла для создания лучшей жизни, теперь пожирало ненасытное пламя, злобно облизываясь и намереваясь перейти к следующему блюду – зданию рядом, а владелица имущества просто смотрела, как нищета вновь обрушивается на ее жизнь, и, оглушенная очередным предательством, ничего не чувствовала. Теперь она думала лишь о том, что вовремя выгнала Вареньку и той не пришлось горевать о сгоревшей старинной мебели, которую она так старательно полировала, не жалея своих маленьких рук. То, что Осипа не оказалось рядом, тоже было весьма кстати. В любом случае, насколько Агате было известно, здесь ничего принадлежавшего ему, кроме фамилии, уже не было.
Что-то, отдаленно похожее на тоску, подобралось к горлу неприятным комом. Она отказалась от Осипа, выставила за дверь Вареньку, но у нее хотя бы оставался этот дом с его плиткой, похожей на шахматную доску, и запахом книг, отпечатывавшимся на одежде. Это было доходным делом, а кроме того памятью о женщине, что ее призрела, ее домом, который Агата опрометчиво никогда не боялась потерять. Теперь, кроме Мэрилин, оставлявшей затяжки на платье и воющей от страха, у нее ничего не было. Она потеряла почти все.
* * *
Даже в полной темноте, нарушаемой спокойным блеском полумесяца, глаза цеплялись за сверкающие предметы. Величественная люстра, слишком помпезная для обычной спальни, сияла, словно только выпавший снег на солнце. Золотые канделябры, серебряное зеркало, бронзовые статуэтки… В таком обилии драгоценностей любая светская дама, безоружная перед всепоглощающей ночью, потеряла бы свой лоск. Что же оставалось бедной Агате, еле отмывшейся от копоти и запаха гари? Юлий, немного подождав, окликнул извозчика и привез ее, молчаливо кроткую, ступавшую за ним шаг в шаг, в свой дом, где мог держаться подальше от опасных воззрений брата и заниматься искусством, не знающим понятий власти, крови и денег.
– Я могу поспать и в обычной спальне, отчего вы предложили самую лучшую?
– Оттого, что она моя.
С искусанных бледных губ сорвался истерический смешок. Она совсем не великосветски потерла глаза, покрасневшие от слез, и наконец посмотрела прямо ему в лицо.
– Должно быть, вы издеваетесь надо мной. Вам же известна моя подноготная. Зачем вам бывшая крепостная? В этом блеске я кажусь еще более ущербной, а вы так любите красоту… Поверьте, такой расклад обидит больше вас, чем меня. – Голос, пропитанный отчаянием, доводил его до исступления. Он так долго лелеял в памяти ее лик, что, когда черты начали стираться, Юлию показалось, что теряется какая-то неотъемлемая часть его самого. – Я уже потускнела в этих хоромах. Все так блестит, сверкает…
– Потому что все – фальшивое. Люстра – из стекла, золото на подсвечниках – лишь напыление, только ты настоящая.
Эти препирательства лишь распаляли ее гнев, едва утихший вместе с пожаром. В чем-то Юлий был определенно прав. По большому счету это все – слова. Так, пустое. Если ему нужны более весомые доказательства, дабы оставить пустые надежды, что ж, она готова их предоставить. Агата остервенело стащила с рук сдавливающие запястья перчатки и, повернувшись к нему спиной, начала расшнуровывать корсет. Пальцы, подернутые нервной дрожью, запутывались в скользких атласных шнурках, стягивающих ее стан, словно ужи. Локти ломило от ноющей боли, но она продолжала упорствовать, пока не дрогнула, застигнутая холодным прикосновением к ладони.
– Не надо. Я не для этого тебя сюда привел.
– Нет, надо. Посмотришь, какую стекляшку взял по цене бриллианта. – Юлий крепко, но не сдавливая до боли, взял в руки ее запястья и отвел вперед, приобнимая со спины и зарываясь носом во влажные волосы, сохранившие запах огня и дыма.