Общество летучих мышей

Глава XIV

Как странно вновь стоять у темных их гробниц

И мертвых заклинать безумными словами!

О тени прошлого, как властны вы над нами!

[24]

[Валерий Брюсов, «Тени прошлого».]

Когда перед Агатой открыли дверь, впуская ее и свет из коридора, ей захотелось пересечь комнату и выскочить в окно, пока не поздно. Девушка была почти уверена, что письмо, оказавшееся на столе, – от Юлия, но встретил ее тот самый молодой человек с изумрудными глазами, которого вампирша постоянно видела на светских мероприятиях в толпе и тревожно отводила глаза.

– Я вас узнал еще тогда, в Клубе приказчиков. Бабушка показывала мне ваш портрет в своем кулоне. Совсем не изменились…

– Разве?

Молодой человек с до боли знакомыми зелеными глазами хотел сопроводить гостью прямо до кровати с полупрозрачным светлым балдахином, но бледная сухая рука, слегка отодвинувшая ткань, одним энергичным движением пальцев вверх-вниз избавила его от этой обязанности. Ей хотелось остаться с ее Агафьей наедине. Дверь тихо закрылась, и в комнате стало темно. Агата слышала лишь звук своего сердцебиения, переплетающийся с каплями занимающегося дождя, стучащими о крышу.

Il pleure dans mon cœur comme il pleut sur la ville

[25]

[Поль Верлен. «Небо над городом плачет, // Плачет и сердце мое». Перевод с фр. В. Брюсова.]

. Почему-то строки стихотворения пришли на ум именно сейчас, когда она, словно вор, пойманный на месте преступления, застыла в центре комнаты, не решаясь подойти ближе. Запах дождя смешивался с фиалковой водой, ноты которой были заучены

par cœur

[26]

[Наизусть (фр.).]

. Казалось, аромат, исходящий от запястий женщины, теперь был слабее, с примесью пудры. Будто благоухающие нежные лепестки замуровали в дорогое мыло. Глаза, когда-то поражающие своей изумрудной свежестью, больше походили цветом на горькую полынь.

Агата с силой втянула воздух в легкие: кровь тоже ощущалась как-то по-другому. Вся злость и последние силы враз покинули тело. Она представляла эту встречу не раз. За столько лет безрадостной жизни в пустоту было сказано слишком много скверных слов. Убегая из поместья, Агата желала им с братом смерти; умирая на влажной от утренней росы траве, Агата проклинала ее; и после, став вампиром, в каждой своей неудаче, в каждой встрече с кем-то имеющим барские замашки она вновь винила ее. Она ненавидела ее, презирала ее, не понимая, чем заслужила предательство. Сейчас же, видя эту безмолвную покорность перед временем, забравшим свое, оказалось, что ни одно ее жестокое слово не сравнится с непримиримым законом природы. Даже самым красивым цветам суждено засохнуть и быть растерзанными жестокими осенними ветрами. Губ коснулась горькая усмешка. Ее воротило вовсе не от следов старости, Агата едва ли принадлежала к культу юности, скорее ее пугало то, как мало родного осталось в слабом увядающем теле и как много чужого глядело на нее с тоской, на которую она не могла ответить взаимностью.

– Агафья, прости меня.

– Меня не так зовут.

– Подойди ближе, мое существование становится тише с каждым отведенным днем, я уже плохо слышу, и голос совсем осип. – Она явно драматизировала, голос все еще пестрел звонкими нотами с той барской властностью, которая так и не приобрела благородного звучания. Однако препираться и задерживаться лишнее мгновение не хотелось. Хочет отвести душу – пусть получит воздаяние как можно раньше, и они покончат с этим. – Прости меня, я очень виновата пред тобой. Сами Небеса позволили мне встретить ma chère amie

[27]

[Мою дорогую подругу (фр.).]

вновь. Пусть ты выглядишь как бесплотный призрак прошлого, но тогда на скачках, увидев тебя, я сразу признала, и мое сердце так болезненно сжалось, что я лишилась чувств…

– Так это ты шороху навела, упав в обморок? Не изменяешь себе, как всегда в центре внимания.

– Это не то, что я хотела сказать. Мне так жаль…

– Не поздно ли? Кажется, люди твоего возраста в этот час уже спят. Мне пора.

– Ты старше на три года. Не уходи, не дослушав! – Рука, испещренная морщинами и рыжеватыми пятнами, вцепилась мертвой хваткой в тонкое, бледное и чертовски нежное для почтенного возраста запястье. – Надо же, даже твоя душа осталась неизменной. Ты всегда подшучивала надо мной.

– Для умирающей старушки ты слишком отчаянно хватаешься за жизнь. – Ее голос звучал холодно, в темноте золотом сверкнули глаза, но руку Агата выдергивать не стала. Она никогда не смела. В юности Мари часто переплетала их пальцы, подобно корням одного дерева, чтобы уволочь куда-нибудь, где их разговоры никто не услышит. Mon ange…

[28]

[Мой ангел (фр.).]

От юного голоса, который она уже почти не помнила, свело скулы. Агата отвернула лицо, чтобы не видеть лик, в котором осталось так ничтожно мало от того, что она знала когда-то.

– А что нам, старикам, еще остается – только что держаться.

– А я-то думаю, откуда столько силы в руках. И в чем же ты каешься на смертном одре? – Агата смотрела на убранство комнаты, лишь бы не видеть ее дряхлой и извиняющейся. Лунный свет подбирался к ступням, но не смел лизнуть их, выдавая то чудовище, в которое она превратилась. В его владениях можно было разглядеть письменный стол у стены под окном с широким подоконником. На нем было несколько аккуратных стопок бумаг и пара книг. Должно быть, остальное скрупулезно разложили по ящикам. Одинокий стул, шкаф, кровать из темного дерева, предназначенная для двоих, но имеющая всего одну подушку, по которой распластались припорошенные возрастом волосы.

Кольца на руке, обвитой лозой вокруг ее запястья, нет. Тишина, которая требовалась для того, чтобы собраться с силами, прерывалась лишь дождем за приоткрытыми ставнями и, если прислушаться, тихим быстрым биением сердца под хрупкими ребрами и тонкой кожей, похожей на пергамент с разводами чернил.