Общество летучих мышей

Глава X

Какой-то жалости внезапное волненье,

Участие ко всем, кто терпит, как и я,

Тревогу тех же дум, такие же сомненья,

Кто так же изнемог под ношей бытия

[19]

[Дмитрий Мережковский, «Весь этот жалкий мир отчаянья и муки».]

.

Осип не знал, куда себя деть. Сев в коляску, он выдал первое, что пришло в голову. Понурое тихое «на Бардачную» прозвучало до того жалко, что он невольно вспомнил, как в приюте насмехались над подобными нюнями. Уперев локоть в стенку экипажа, Осип прижал губы к кулаку и зажмурил глаза. Агата… Ее имя врезалось под ребра и тоскливо нашептывало ему прощание. Неужели все должно было закончиться именно так? Значит, все это время, что он благодарил судьбу за встречу с ней, эта холодная женщина только и думала, как бы избавиться от мертвого груза? Он ведь действительно поверил, что спустя столько одиноких лет обрел семью в виде ворчливой старшей сестры, уже покойной тетушки, которая была очень даже мила с ним при жизни, и кошки, что ластилась, когда Агаты долго не было дома, а значит, кормить Мэрилин было некому, кроме него. В некоторые моменты Осип даже чувствовал себя нужным, а теперь был выброшен, как протухшая рыба. «А сейчас я еду туда, где мне рады до той поры, пока карман не опустел. Как жалко».

На улице больше не было видно звезд. Тучи заполонили небо, как летучие мыши, обосновавшиеся на чужом чердаке. В воздухе ощущалось приближение дождя. Все дышало сыростью и унынием, и только улица наслаждений сверкала колдовскими огнями, заманивая путников красивыми фасадами приличных на первый взгляд домов. Приглушенный желтый свет, лившийся из окон, обещал тепло и уют, пусть и обманывал. В любом случае ожидание чего-то всегда приятнее, чем мгновение, когда ты это получаешь. В момент, когда умирает надежда, рождается пустота, разъедающая твое нутро, пока не заполнишь ее опять чем-то чужим, мимолетным, эфемерным.

– Осип Львович? – Евдокия не думала, что ей еще хоть раз доведется увидеть это милое сердцу лицо, и теперь она была зла. Молодая женщина уже отпустила его на все четыре стороны, пожелав всего хорошего, но вот он снова вернулся и стал как будто еще более потерянным, чем прежде. – Выглядишь как побитая собака.

– Зачем ты так со мной? Зови, как раньше.

– Но ведь ты больше не Ося. Одет, будто приехал из столицы. – Евдокия не пыталась его задеть, ласковая улыбка была тому подтверждением. Но Осипа передернуло от ее слов. Для Агаты он оказался слишком мягкотел и бесполезен. Его простота и моральные принципы стали камнем преткновения между ними, а для Евдокии Осип теперь слишком богат? Из всех людей она была последней, от кого он мог ожидать подобного удара.

– Оставь меня. Раз уж уплачено, ты свободна.

Евдокии казалось, что перед ней совершенно незнакомый доселе человек. Она любила в Осе веселый нрав и ласковость, в которую он оборачивал каждое свое слово, каждое прикосновение. Сейчас же молодой человек был больше похож на собаку, которой бросили кость. Ощетинившийся, злой, уязвимый. Спорить не стала. Кто платит, тот и прав.

Когда она ушла, Осипу показалось, что и кровать, и сама комната слишком большие. Он заплатил за всю ночь, так что до утра никто бы не стал выгонять посетителя, но оставаться не хотелось. Осип встал, походил по комнате. Сел на стул. Тот оказался неудобным. Выглянул на улицу, но окно выходило во двор, пугающий своей настороженной тишиной. В итоге сел на пол в углу и утопил голову в коленях, стараясь не прислушиваться к происходящему в борделе. С первого этажа доносилась не самая хорошая игра одной из местных проституток. Раньше бы Осип не заметил фальши, но, потаскавшись всюду за Агатой, кажется, начал в чем-то разбираться. Так или иначе все мысли вновь возвращались к ней, в тот дом с танцующей гречанкой, окруженной чудищами. Может, и краска на стенах стала розовой от крови, сочившейся из всех щелей?

Он не хотел думать об этом, не хотел быть хоть как-то связанным с этим домом. Его руки дрожали, на глаза наворачивались слезы. Осип ненавидел их всех за жестокость, а себя за слабость. Будь он чуточку сильнее, его бы не выкинули так скоро и столь показательно. Страх смешивался с жалостью к себе и презрением. Одна мысль догоняла другую и вонзала ей нож в спину. Он проходил путь от безусловного принятия Агаты и желания вытащить ее из логова летучих мышей до нескончаемой обиды и жажды доказать, что он тоже чего-то стоит. Пусть он ничтожная вошь по сравнению с целой ложей бессмертных, но всем необязательно знать об этом. Солнце поднимется над горизонтом, и Осип найдет, обязательно найдет способ испортить им их беззаботную жизнь. Даже если рассвет теперь наступает позже.

На следующий день он не стал окликать извозчика, пошел пешком. Ему было доподлинно известно, что в это время Агата должна была отправиться в ателье снять мерки, а значит, в книжном магазине останется одна Варенька. Расклада удачнее было не придумать.

Осип прозвенел колокольчиком входной двери и не успел ступить на первую ступень лестницы, как навстречу ему выскочила Варвара, чуть не полетевшая в спешке вниз. Ее грудь быстро вздымалась от быстрого бега, и Осип гадал, было вызвано это услужливостью или страхом перед хозяйкой. Вряд ли она так спешила, чтобы уведомить покупателя об отсутствии владелицы книжного магазина, скорее пыталась скрыть то, что отлынивала от уборки.

– Осип Львович?

– Что, уже не ждала? Вот так, Варенька, меня не было всего одну ночь, а ты уже и видеть не рада. Дамы нынче так легкомысленны, а их чувства так непрочны.

– Опять мелет все, что вздумается. Уж лучше бы вы и не возвращались. – Девушка приосанилась, манерно положив руку на отполированные деревянные перила. Вторая рука свободно повисла, между пальцами безучастно болталась метелка для смахивания пыли, заумное название которой эти двое никак не могли запомнить.

– Ты даже не представляешь, как близка к истине. – Осип устало выдохнул, но, проходя мимо, все же не удержался и склонился к ней, впиваясь в приоткрытые от изумления губы. Метелка хлестко ударила по щеке, осыпая ворохом пыли. Он залился ребячливым смехом от ощущения исполненной шалости и проскакал наверх в свою комнату.