Страница 28 из 72
Почти нагая, продрогшая до костей, Надин застыла на месте. Ни успокоения, ни веселья. Эта ночь явно не принадлежала ей: все мужчины будто сговорились испоганить ей настроение. Девушка устало вздохнула, наскоро обтерлась жестким, пересушенным холодным воздухом полотенцем. Платье оставалось заляпанным кровью, но ничего похожего на одежду в этой унылой хибаре не было. Пришлось натянуть его снова. Понурив плечи, она вышла во двор. Каково же было удивление Надин, когда показался ее несостоявшийся друг. Никого больше у не было – на подмогу звать не стал. «Передумал?»
– Я уж думала, больше не свидим… – Договорить она не успела. Плеск воды напомнил ей морской прибой в Ницце. Надин ненавидела Ниццу. Тогда муж еще любил ее и возил, куда только душенька захочет.
Поп окатил ее из чаши святой водой. Пятно на платье обрело цвет ржавчины и поплыло вниз по светлому корсажу. Кажется, камнем именно такого цвета была выложена набережная. А может, и нет. Пока Надин размышляла, опустив голову, в это красное море упали еще две бурые капли.
– Платье придется выкинуть.
Девушка тихо развернулась и мягкой поступью направилась к высокому забору. Ее муж любил посещать церкви, хотя саму религию считал дуростью. Один раз даже вместе заходили в католический собор. Надин тогда захотелось пройти в исповедальню. Каяться ей тогда еще было не в чем. Помнится, она рассказала, как встретила беременную кошку на улице, пообещала вернуться с едой и забыла. После этого ей еще долго мерещилась испачканная серая мордочка с черным пятном возле носа. Священнику такая исповедь не подошла. Он захотел услышать, не предавалась ли Надин плотским утехам вне уз брака. Сейчас бы от того служителя и мокрого места не осталось, но тогда она выскочила как ошпаренная на улицу, где ее муж уже улыбался какой-то француженке.
* * *
Вечер продолжился в поместье братьев Рац. Осип туда не поехал, сославшись на усталость после приличного количества осточертевших ему танцев. Агата посмеялась его непривычности к светскому обхождению с достойными дамами и отпустила с богом. В конце концов, чем меньше он пребывает в обществе, тем меньше у него возможностей начудить и привлечь к ним ненужное внимание. Достаточно того, что Осип и так без конца нарывается на беду, испытывая терпение Дмитрия. Сегодня этот олух додумался даже танцевать с Сусанной, что Агата еще обязательно должна была обстоятельно обсудить с ним. Уж она-то знала не понаслышке, как опасны могут быть дети благородных мужей и как изощренны они в своей жестокости с теми, кто не защищен титулом.
Уже в фамильном гнезде братьев Рац она поняла, что неожиданно оказалась в месте, где вырос высокий ценитель и деятель искусства Юлий. Повсюду действительно было много прекрасных картин, но в силу своей необразованности в этом вопросе она не могла понять, чьей кисти принадлежали висящие на стенах шедевры и можно ли найти среди них что-то, написанное самим младшем Рацем. Узнать доподлинно тоже было не от кого. Старший Рац был занят своими немногочисленными гостями, увлеченными очередными танцами и азартными играми. Особого смысла их перемещения в особняк Агата не находила, однако справедливо примечала, что смертных среди них можно было посчитать по пальцам одной руки. Она не была голодна, так что особого проку от общения с людьми не видела. Девушке становилось скучно и досадно от того, что до старшего Раца все равно не добраться. Гости обсуждали урожай, поставки продовольствия на войну и прочие темы, к которым она не имела никакого отношения. Стараться вникнуть и поддержать подобный диалог, когда совсем рядом был тот, с кем Агата могла спокойно молчать, не чувствуя, что что-то упускает, казалось какой-то изощренной пыткой.
Решив, что ничего дурного не случится, гостья двинулась по лестнице наверх – туда, где в мансарде должна была находиться упомянутая старшим Рацем мастерская. В конце концов, сам Юлий являлся перед ней каждый раз без какого-либо особого повода. Если она попросит у него какую-нибудь книгу и останется среди художников наверху, это не будет считаться проявлением неуважения или, упаси бог, навязчивости. Просто визит новоиспеченного друга. Медленно двигаясь по ступенькам, она думала, какого автора попросить на языке оригинала. Заговорить о Мольере или Ронсаре при посторонних покажется пусканием пыли в глаза. Скажет, что хочет почитать Руссо, – сочтут за сентиментальную барышню. Декаданс и вовсе не следовало упоминать. Лучшим вариантом казался Виктор Гюго: что бы за роман это ни был, всегда можно объяснить, что выбор пал на него исключительно из-за чудно прописанного исторического контекста, а не душещипательных любовных линий.
Ситуация складывалась, как она не постеснялась бы сказать при Осипе, дурацкая. С одной стороны, ей смерть как хотелось свидеться с ним этим вечером. Она представляла, как впорхнет в его личную библиотеку, скромную или под стать владельцу пышущую богатством, и застанет его без пиджака, в какой-нибудь свободной белой рубашке с закатанными рукавами среди юных последователей его искусного ремесла. С другой стороны, все это было до жути неловко. Держаться с мужчинами наедине было уже не так тяжко, а вот общаться с ними при остальных, тщательно подбирая слова, подобающие их статусу и соответствующие уместной степени близости между двумя невенчанными людьми, порой было той еще морокой. С Осипом дома она не церемонилась, позволяя себе даже швыряться подручными предметами. Новое положение со всеми его достоинствами все же порой казалось обременительным.