Общество летучих мышей

Когда прозвучит последняя цифра, Дмитрий начнет искать, не нацеливаясь на кого-то одного, а когда обнаружит ее, ни на мгновение не задержится наедине с ней, чтобы не бросить тени подозрения на ее честь. Она знала его слишком хорошо, до последней веснушки на румяной щеке. Мысль о том, что пройдет еще какое-то время и они будут обречены лицезреть друг друга каждую минуту своей жизни, не в силах полюбить то, что уже давно стало известно и порядком наскучило, удручала. Когда она думала, что придется видеть его вот так же в полумраке с закрытыми глазами, только рядом с собой в постели, становилось вконец худо. Наконец она на носочках покинула комнату, что, если честно, считала лишним, уверенная, что Дмитрий ее и под носом не заметит, – но таковы были правила игры. Молодой человек закончил счет. «Один». Однако он был уверен, что еще секунду назад их было двое. Дмитрий мог бы пойти по следам удаляющегося запаха жасмина, который так любил, но не стал.

Жорж сначала пошел в соседнюю комнату, но стоило Софье отвлечься на лицо считавшего, как он проскользнул на лестницу, поднялся на второй этаж и завернул направо. Вдоль всего коридора висели портреты в массивных позолоченных рамах. Каждый раз, когда он проходил мимо напыщенного изображения друга, его так и подмывало взять кисть и пририсовать просветленно гордому лицу черные, совсем не гусарские усы. Следующий же портрет то и дело заставлял невольно задержаться рядом. То ли художник был покинут музой в тот день, то ли Жорж был излишне придирчивым, но хоть убей, картина по сравнению с оригиналом казалась лишь блеклым призраком, не передававшим черты Сусанны со всей достоверностью. Сама изображенная так не считала и не раз спорила с ним насчет столь категоричной оценки, обыденно принимая недостатки на свой счет. Жорж же был уверен в своей правоте и, каждый раз замирая на одном и том же месте, улыбался сам себе, прежде чем продолжить путь. Дверь в комнату отворилась тихо, но тут же тишину прервала хозяйка спальни.

– Ах, Жорж, как же ты так быстро меня нашел? Я думала, водит Дмитрий.

– Ты не ошиблась. Я не думал, что ты спрячешься в месте, в которое, по правилам, заходить нельзя.

– Тогда что же такой правильный и хорошо воспитанный представитель интеллигенции делает здесь, раз нельзя?

Жорж не удержался и на короткое мгновение скривил губы: он отнюдь не жаловал упоминания о своем происхождении. Сын известнейшего в городе хирурга и пианистки – ему на роду было написано стать частью высшего света. Однако с каждым годом это самое общество все больше и больше претило ему. Светские ужимки, сплетни и ядовитые насмешки были слишком далеки от горькой действительности, которую он видел в палатах больницы, когда смерть в свой торжественный час одним мигом уравнивала всех без исключения.

Молодой человек находил даже потешным, что утешением среди этого мрака стало общение с той, кто была далека от настоящей жизни, пожалуй, больше всех. Младшая дочь именитого семейства, которую с таким бдением берегли и отец, и старший брат, в итоге стала наивнейшим и самым неподготовленным к взрослению созданием. Жорж не одобрял подобного подхода. Даже его мать, представительница творческой профессии, имела достаточно рациональности, чтобы, нежно поглаживая сына по лицу, до жестокости честно напоминать, что ему не позволить себе той роскоши, которой с детства были окружены его самые близкие друзья.

– Я кое-что принес тебе. – Жорж расстегнул свой пиджак. Из внутреннего кармана выглядывала часть аккуратной обложки. Не заставляя долго ждать, молодой человек протянул изумленной подруге книгу. – Боялся лишних свидетелей.

– Спасибо, спасибо, спасибо! – Мимолетный поцелуй в щеку в порыве чувств в этой тишине звучал отчаянно звонко, вторя сердцу, исполняющему тревожную песнь фортиссимо. – И ты все это время прятал ее под пиджаком? Безумец!

– Твой брат будет в ярости, если узнает.

– Он лично вынес часть моих книг! Папенька чудом уговорил maman пожертвовать их библиотеке, а не сжигать. Поверить не могу, что ты достал ее для меня. Ах, какой же ты замечательный, Жорж. – Все еще прижимая книгу к груди, она обняла его одной рукой, прильнув щекой к острым ключицам. Он замер и лишился каких бы то ни было сил. Большие и ставшие такими слабыми руки безжизненно зависли в воздухе не касаясь приникшей к нему девушки. – Оставайся всегда рядом со мной. Боюсь, у меня нет друга ближе, участливее и искреннее, чем ты.

– Всенепременно, Сусанна. – Собственный голос звучал так, будто принадлежал незнакомцу. Всего два слова, но сколько силы они имели над ним, сколько счастья и страданий могли принести. Словно самому себе в утешение, всего на несколько лихорадочно сладких в своем забытье мгновений он все же обнял ее в ответ и затем ушел. Жорж знал, что, прежде чем вернуться домой, вновь остановится у простенькой входной двери и взглянет на палисадник, в котором среди скучных, по мнению Сусанны, лечебных трав выращивал пару розовых кустов. Только для нее.

* * *

Спертый воздух, предвещавший грозу, словно давил на плечи ростовцев. Непогода была бы очень невыгодна в этот день, и все смотрели в пасмурное небо с легкой тревожностью, отдающей страхом услышать оглушающий шепот дождя вместо манящего шелеста выигранных купюр. Тяжелый запах пыли, лошадей и парфюма зрителей всех сортов оседал в легких. Для Осипа скачки стали неожиданным новым развлечением. В руках, подобно осенним листьям, шуршали пестрые боны

[13]

[Квитанции, которые использовали на ипподромах для ставок на лошадей. В Ростове-на-Дону были похожими на банкноты разного цвета и номинала.]

разного номинала, грея новыми надеждами. Если бы он знал о существовании такой легализированной азартной игры на деньги, не обременяемой укоряющим взглядом Агаты, то примкнул бы к Обществу гораздо раньше и с большей охотой.

Старшая Фаворова подобного восторга не испытывала – она то выглядывала кого-то в толпе, то смотрела себе под ноги и задумчиво молчала. Столь сложные проявления эмоций у женщин всегда пугали юношу, а когда дело касалось Агаты, он и вовсе чувствовал какую-то крайнюю степень беспомощности, так что предпочитал игнорировать любые странности в поведении. Чтобы отвратить свое внимание от греха подальше, он решил прошерстить толпу на предмет знакомых лиц. Озираясь по сторонам, Осип, конечно, имел глуповатый вид, но любопытство было сильнее правил хорошего тона. С мест в верхней части трибуны можно было видеть лишь соседей по бокам и нижнюю ложу, своей площадью полностью прикрывающую партер.