Страница 22 из 72
Он был не одинок в своих исканиях. Анна Петровна, в слишком открытом для столь ветреного дня платье, подавала какой-то необычный знак старшему Рацу: развернув ладони тыльными сторонами наружу, она изображала указательными и средними пальцами что-то, похожее на сердце. Всей этой сложной конструкцией Анна Петровна на миг кокетливо подперла подбородок перед тем, как перевести взгляд на готовящихся скакунов.
Донские лошади даже в лишенный света день лоснились, словно Дон, когда солнце в зените. Крупный рост, шелковые гривы – воплощение силы и грации. Они завораживали своей красотой и привлекали внимание всех пришедших, даже тех, которые имели исключительно коммерческий интерес. Юлий про себя решил, что видеть этих животных присмиренными в пыли, а к концу скачек еще и в мыле, бесконечно жалко. На фоне диких степей они бы смотрелись живее, и даже если бы у них были ездоки, то разве что казаки, свободный народ с горячей кровью, а не франты, борющиеся за титул, деньги и славу.
Он чувствовал, что Агата Львовна где-то рядом, и занимал свою голову чем угодно, лишь бы не мыслями о том, чтобы подойти и вновь показаться назойливым. Она не была похожа на парижских женщин, да и на русских дворянок и купчих походила пока мало. Что-то в ее поведении – в том, как сурово она умела глядеть, услышав что-то неприятное, как глубоко задумывалась с невыразимой словами тоской, – отдавало непобедимой русскостью, привкусом чая из листов смородины и бузины и сладостью малинового варенья поздним летним вечером в беседке благоухающего сада. При этом она же, в своем траурном тяжелом одеянии, не скрывающем тонкости рук и стана, напоминала ему чужестранный готический собор с его линиями, устремленными вверх, наружной строгостью и внутренним светом, проникающим через цветастые витражи. Агата оставалась загадкой и порождала в его воображении множество художественных образов, разных по своей сути, но при этом единых в сложности и естественности красоты.
Тем временем скачки начались. Юлий поставил на единственного представленного вороного, потому что среди рыжих донских тот казался белой вороной. Его старший брат сделал ставку на третий номер, который внушал в глазах остальных меньше всего надежд. Ход экстравагантный и попахивающий подвохом, как и авантюра с «Обществом летучих мышей». Юлий понимал брата чуть ли не лучше самого себя и уже не искал в каждом ящике двойное дно, опасаясь того, какие мотивы скрыты в глубине. Он вернулся из Франции в надежде, что заверения старшего о том, что он изменил свои взгляды, на этот раз правда. Но полного доверия не было, и получать удар в спину не хотелось. Юлий не понаслышке знал – даже если ты готов, все равно каждый раз до жути больно.
Погода вторила мрачным настроениям младшего Раца. Молнии угрожающе разрезали налитое свинцом небо хлесткими кнутами. Гром, казалось, грохотал с такой силой, что становилось непонятно, приводит в движение землю под ногами он или галоп лошадей. Вороной начал заметно отставать. Лошадь мотала головой из стороны в сторону, переходя на трусцу. Остальные участники уже пересекли финишную черту, преодолев круг, но лошадь, на которую ставил Юлий, казалось, окончательно перестала слушаться наездника. Шпоры остервенело врезались в уже израненные бока, но вороной продолжал плестись так же медленно, будто сопротивляясь неведомой силе – пока в одно мгновение вдруг не взбесился. Послышалось терзающее душу громкое ржание, в небе сверкнула молния, лошадь встала на дыбы и сбросила наездника, после чего направилась прямо на трибуну. Треск деревянной ограды смешался с криками и топотом людей, убегавших с ипподрома.
Хаос охватил весь партер, когда в сердце шторма показалась маленькая темная фигура. Лошадь, которая уже почти уничтожила перила, встала на дыбы и издавала жалобные звуки, кричащие о страхе перед чем-то ужасающе огромным, что не под силу одолеть даже столь сильному созданию. Девушка плавно подплыла к тому, что осталось от грани, разделявшей трибуны и поле, и подошла вплотную к животному, попутно ласково уверяя его в том, что бояться больше нечего. Пол ложи полностью закрывал партер, поэтому праздные зрители сверху, даже свесившись с перил, не могли понять, что происходит и почему лошадь внезапно отступила на несколько шагов назад, склоняя голову к земле. Совсем скоро в поле их зрения оказалась и укротительница. Агата проскользнула под оставшейся деревянной перекладиной, подбежала к вороному, прижалась щекой к шее и, вслушиваясь в замедляющееся биение пульса, продолжила ласково шептать слова успокоения. Стараясь не думать о ранке на боку, оставленной шпорами, что напоминала горячий алый сургуч, она гладила покорное создание и не видела ничего, кроме него.
– Ах ты ж тварь окаянная! А ну-ка иди сюда! Добегался, сволочь! – к ним приближался запыхавшийся конюх с кнутом. Агата встала между мужчиной и лошадью, препятствуя насилию. Еще не утихший животный страх, прочувствованный каждой клеточкой тела, и нелестные высказывания этого мужлана заставляли ее руки трястись от злости. Такая хрупкая в своем траурном платье, она почти сливалась с жеребцом, пытаясь скрыть его за своими плечами.
– Он просто испугался грозы. – Ее голос звучал тихо, но острые черты лица, попеременно подсвечиваемые молниями с разных сторон, и дикие темные глаза выдавали ярость и страх, которые переплелись и почти дошли до предела. Натянутая струна всегда кровожадна до удара.
– Сегодня он боится молнии, а завтра из-за каждого шороха наездника сбрасывает. На бойню его, и дело с концом! Не переживайте так барышня, всадник жить будет.
– Да черт бы побрал твоего всадника…
– Ну что же вы расстраиваете дорогую Агату Львовну? Любезная госпожа с ложи спустилась, коня остановила, а вы ей про такие страсти. – Среди оживленного партера стоял Юлий. Он залихватски перескочил через перила и оказался рядом, возвышаясь над конюхом на пядь. – Красивая животина, а я люблю все красивое и никогда не скуплюсь на содержание. – Бледные пальцы в сверкающих перстнях невесомо пробежались по черному шелку шерсти.