Янтарь и Лазурит

Находись они сейчас на Тигусе, Кохаку осветила бы путь своими кицунэби, но не хотела делать этого во вражеском Сонгусыле, разрушавшем храмы верховной лисы, кроме как в экстренной ситуации, и не потому, что боялась оказаться пойманной. Вовсе нет, Кохаку не сомневалась, что за себя бы постояла, но тогда бы вскрылось, что наложница Чха и ее служанка Пён давным-давно знали о секрете маленькой лисы и не только предали и опозорили королевскую семью, но и изменили Сонгусылю. Она не допустит очередной смерти близкого. Лисы платят за добро, и Кохаку защитит тех, кто заботился о ней все эти годы.

Глупой ошибкой было разжигать их в библиотеке. Кохаку много думала об этом: если бы кто-то из стражников заметил хоть один кицунэби, то король перевернул бы весь дворец, но разыскал бы выжившую лису.

Она резко замерла на месте и, вдруг осознав, выпалила:

– Рури, а поисковых талисманов у тебя, случайно, не найдется?

– У нуны есть вещь девы Пэк?

О таком она не подумала, хотела уже вздохнуть и посетовать на неудачу: с собой у нее был только тупой нож, несколько лет пролежавший в земле бамбуковой рощи, который сейчас бы им не помог. И вздрогнула, заслышав вдалеке едва различимые звуки. Кохаку резко напряглась и навострила уши.

– Онни, не делай этого, – всхлипывал женский голос где-то вдалеке. Чинмин!

– Рури, – произнесла Кохаку почти беззвучно, – они близко.

Оба замолчали и торопливо двинулись к источнику. Поначалу их вела Кохаку, но вскоре Рури погасил талисманы, должно быть, теперь и сам слышал их диалог и не хотел попасться. Холодный горный ветер пробирал до мурашек, но Кохаку не могла даже потереть руки и попрыгать на месте, чтобы согреться, иначе издаст слишком много шума и объявит об их присутствии. Протоптанная тропа осталась далеко позади, приходилось перелезать через осыпавшиеся камни и валуны, пока они не подкрались к высоким деревянным воротам. Вверху виднелся отражавшийся на потолке свет. Кохаку бы не назвала это место хижиной: скорее оно походило на огороженную пещеру, закрытую большой то ли дверью, то ли забором.

Голоса стихли, и Кохаку уже испугалась, что их шаги услышали, как вдруг Чинмин завизжала от боли:

– Онни, молю!

И замолчала на полуслове, словно ей зажали рот.

Не теряя времени, Кохаку со всей силы ударила ногой своеобразный забор. Грохот разнесся по округе и отдался эхом, но деревянные доски не поддались.

Она пересеклась взглядом с осуждающим Рури и вновь ударила.

– Нуна, – он недовольно смотрел на нее и в руке наготове держал талисман, – отойди.

Кохаку послушно отступила. Рури оставил на высоком деревянном препятствии лист, а сам поднес пальцы к губам и стал что-то шептать, пока надпись не вспыхнула ярким синим пламенем, как и четки на его руке, – огонь вмиг разросся и с треском выжег среди досок дыру насквозь. Кохаку с опаской склонила голову набок и непонимающе посмотрела на друга:

– Рури, ты всегда так умел?

На миг она задумалась, какие таланты он еще скрывает, ведь Кохаку знала лишь способности драконов, а не монахов. И в следующий момент вновь сделала серьезное лицо и шагнула в прогоревшее отверстие.

Тусклый свет одинокого факела, воткнутого в стену пещеры, дрожал, как испуганный зверь, отбрасывая тени на грязный каменный пол и высокий забор, закрывавший проход. Чинмин прижималась спиной к коробкам, ее хрупкая фигура казалась совсем крошечной в зловещем полумраке. Покрасневшие глаза, широко раскрытые от страха, блестели от слез, оставивших следы на испачканных кровью щеках, а из-за тряпки во рту она не могла произнести ни слова. Она не двигалась, не пыталась выплюнуть тряпку, не звала на помощь, словно ее сковали цепи, хотя враг не использовал даже простую веревку. При виде Кохаку и Рури на мгновение в глазах Чинмин мелькнула надежда – яркая, как вспышка молнии. Но тут же погасла, сменившись новым ужасом, леденящим пуще прежнего.

Юна стояла спиной к входу, но, как только Кохаку прошла через дыру в заборе, она повернулась. Хищная улыбка расползлась по ее лицу, словно трещина по тонкому льду.

– Не ждала гостей.

Кохаку быстро осмотрела ее с ног до головы: никакого оружия, только серебряная пинё в виде веточки бамбука блестела рыжеватым в слабом свечении факела. Рури выглянул из-за ее спины, а Юна сделала резкий рывок – быстрая, как змея, бросающаяся в атаку. И исчезла. Острая боль вонзилась в лоб Кохаку, ноги онемели, стали тяжелее мешков риса, тело перестало слушаться. Грохот. Она упала, оцарапав щеку о шершавый камень. Попыталась приподняться – бесполезно, не смогла голову повернуть. Еще один глухой удар – Рури тоже на полу.

– Что ты делаешь, Юна? – выкрикнула она, но речь получилась невнятной, ее лицо было прижато к полу. Два колокольчика, спрятанные в тканях одежды у нее на груди, неприятно упирались в ребра и давили.

– Нуна, – донесся до Кохаку тихий голос лежавшего позади Рури, но обернуться она по-прежнему не могла, даже пальцем не пошевелить.

– Наслаждаюсь свободой, – невозмутимо хихикнула Юна, в ее голосе послышались нотки радости. Совсем не так она общалась ранее: казалась более спокойной и даже мрачной.

Она опустилась на пол перед Кохаку, оперлась на отведенную назад руку и слегка запрокинула голову. От ее зловещей улыбки по спине пробежали мурашки.

– Свободой? – Пусть Кохаку не могла двигаться, но молча лежать тоже не собиралась.

Юна вытянула вперед свободную руку, держа ее тыльной стороной вверх. Она ловко передвигала пальцами веточку бамбука, словно игралась.

– Силы лисицы больше не защищают вас, – лицо Юны резко помрачнело, – глупые вы люди.

Кохаку решила перейти сразу к делу:

– Ты аккым?

Сейчас она могла лишь тянуть время и надеяться, что евнух Квон разыщет Ю Сынвона. Не зря послала за ним, нутром чуяла: что-то обязательно пойдет не так. Кохаку надеялась, что он успеет, иначе все трое не доживут до утра. Однако Ю Сынвон оставил ее одну на целых два года – стоил ли он ее доверия? Пусть он и раскрыл свою тайну, но Кохаку не могла слепо полагаться на него.

– О, – Юна улыбнулась, – девочка, так ты слышала о нас?

Она перестала опираться на руку и пересела, а бамбуковой веткой легко стукнула Кохаку по лбу.

– Зачем вы это делаете?

– Я же сказала: наслаждаюсь свободой.