Страница 9 из 125
Кохаку вновь смогла двигаться, и ноги уже сами несли ее к юноше в длинном темно-синем халате. Она остановилась в шаге от него, одной рукой придерживая плащ у горла, а вторую сжала в кулак, думая замахнуться и дать пощечину и в то же время пытаясь сдержаться.
– Рури! – выпалила она, вкладывая в одно имя все переполняющие ее эмоции.
Крик разнесся по округе, на несколько мгновений повисла тишина: люди перестали разговаривать, птицы умолкли и не пели, после чего раздались первые перешептывания, вновь поднялся типичный для торговой площади гул. Юноша обернулся, его лазурные глаза встретились с яростным взглядом Кохаку, которая, казалось, сейчас вспыхнет на месте, как загорается сухая веточка даже от небольшой искры.
– Дева, – замялся он, – вы меня с кем-то путаете.
Слегка заостренные уши отличались от воспоминаний из детства: она помнила более вытянутые и длинные, но это ничуть не смутило ее. Ей тоже было что скрывать.
Кохаку изогнула брови от удивления и ахнула:
– О нет, Рури, тебя я не забуду никогда.
– Я впервые в Сонгусыле, – немногословно ответил он и нахмурился, посматривая на людей. А затем прикусил нижнюю губу.
Рури делал так с глубокого детства, и эту привычку Кохаку переняла у него.
Такие родные лазурные глаза, наполненные искренним непониманием, смотрели на нее, но вскоре переключились на другое.
Их окружило сборище зевак, которые с интересом наблюдали за развитием событий. Кохаку проследила за встревоженным взглядом Рури, устремленным к шумевшей толпе, и вздохнула: не хватало еще привлекать лишнее внимание, мало ли – ее узнают и поймают?
Она жила по принципу «действуй, а потом разбирайся с последствиями», поэтому резко схватила юношу за руку и потащила прочь от выпечки.
– Куда… Ты!
По интонации она слышала, как Рури растерялся, и не смогла сдержать улыбки. Не то чтобы Кохаку питала к нему настоящую злобу или неприязнь – много времени уже утекло, да и Рури тогда был ребенком, как и она сама. Однако все эти годы Кохаку верила, что ее друг погиб, как и остальные, и теперь в один миг испытала целую бурю эмоций и не понимала, как вести себя дальше.
Пережил ли кто-то еще ту ужасную ночь? Иногда она вспоминала родной дом и близких, но начинала задыхаться, однажды даже сознание потеряла, поэтому старалась прогонять эти мысли. А теперь… вдруг выжил кто-то еще…
– Молчи и иди, – усмехнулась Кохаку, пытаясь оставаться невозмутимой, – если не хочешь привлечь еще больше внимания.
Краем глаза она видела, что на лице юноши промелькнуло недовольство, но он промолчал и не стал сопротивляться.
Кохаку решила, что логичнее всего сейчас заглянуть в лавку Чинхёна, куда изначально и направлялась узнать новости и попросить другую одежду. Если до него не успели дойти слухи, то всегда можно вернуться на торговую площадь, когда любопытные разойдутся и отвлекутся на что-то другое, а если Чинхён и сам все знает, то ей же проще.
Лавка свитков и чернил находилась в менее оживленном месте: с одной стороны от торговой площади располагался квартал с дорогими постоялыми дворами и увеселительными заведениями, с противоположной же тянулись ряды жилых домов. Лавка была на стыке с последними.
Вход украшала табличка с нарисованными крест-накрест кистями, напоминающими два пересекающихся меча. Внутри продавались как трактаты великих мудрецов, так и пустые свитки, часть из них хранилась в бамбуковых горшках на полу, остальные были разложены на полках вместе с несколькими переплетенными книгами. В нос сразу ударил запах сильных благовоний, что отпугивали надоедливых и прожорливых насекомых и помогали поддерживать товары в целости и сохранности; Кохаку часто здесь бывала и уже привыкла, а вот Рури с его более чутким с детства нюхом нахмурился и остановился на пороге.
Кохаку насмешливо посмотрела на него и затем крикнула:
– Чинхён-а!
Скорее всего, ее друг находился в подвале, где обычно создавал эротические романы. Она потащила Рури за собой и только возле одного из шкафов отпустила его руку, а также сняла капюшон, чуть не задев висящий у прилавка металлический фурин
[12]
[Фурин (яп. 風鈴) – колокольчик из металла или стекла с прикрепленным листом бумаги.]
. Она помнила эти колокольчики из детства и рассказывала о них Чинхёну, поэтому тот попросил ремесленника изготовить один для нее, но Кохаку побоялась приносить такой символичный подарок в свой нынешний дом. Ее друг не расстроился, а настоял, чтобы Кохаку сама разрисовала лист крепившейся к фурину бумаги, что она и сделала, неумело изобразив лису, дракона и цветы. Она думала о листьях гинкго, помнила их форму, но боялась, что Чинхёна могли казнить даже из-за животных, а те деревья и вовсе росли лишь на ее родине.
Кохаку попросила не вешать колокольчик снаружи, и тогда Чинхён прикрепил его за нить у прилавка и дописал на бумажке: «Здесь рождаются истории». Перед этими словами Кохаку добавила три аккуратных иероглифа 筆墨紙
[13]
[Хицубокуси (яп. 筆墨紙) – перо, чернила, бумага.]
, которые прекрасно помнила с детства: они как раз отражали суть лавки. В Сонгусыле они произносились немного иначе, но писались точно так же, поэтому хоть так она не подставляла друга.
После ее крика внизу почти сразу послышался шум, люк у прилавка отодвинулся, оттуда показалась голова. Волосы юноши, должно быть, изначально были аккуратно стянуты в ровный пучок, но уже растрепались и торчали прядями, зато сетчатый мангон
[14]
[Мангон (кор. 망건) – повязка на голову, часть прически сантху.]
удержался на лбу.
– При… – начал было он, но Кохаку в ужасе расширила глаза и так яростно посмотрела на него, будто сейчас вцепится в глотку, что он захлопнул рот и икнул. – Вы ч-что-то ищете?
Из подвала поднялся младший брат Чинхёна, о чем он сам уже жалел – плаксивый голос выдавал его.
– Чинги-я, – Кохаку улыбнулась как ни в чем не бывало, – Чинхён здесь?
Перепуганный юноша сглотнул и сложил перед собой дрожащие руки:
– Д-да, хён
[15]
[Хён (кор. 형) – обращение младшего брата к старшему, также при неформальном общении обращение к мужчине старше.]
внизу.
Кохаку и шага сделать не успела, как вслед за Чинги показалась голова Чинхёна: должно быть, услышал знакомый голос. Весь перепачканный в чернилах, даже лицо умудрился измазать, зато, в отличие от Чинги, его волосы были заплетены в аккуратный сантху
[16]
[Сантху (кор. 상투) – пучок с головной повязкой мангон, носили знатные мужчины.]
.